Факир Байкурт - Избранное

— Что ты делаешь, сын! Как смеешь! В доме ни единого лоскута нет, ниток нет. Как я зачиню рубашку?

Лицо мальчика заливали слезы. Он дышал с присвистом, ноги его не держали.

— Садись, Яшар, — сказал я. — Садись, бесценный мой.

Только я назвал внука бесценным, как Сейит и вовсе взбеленился, глаза сделались совсем бешеные. Он кинулся на ребенка, ударил его пару раз тыльной стороной руки и ногой пнул в бок. У Яшара из носа хлынула кровь. Он побежал под навес. Исмахан догнала его, обмыла ему лицо и руки. Затем оба они вернулись. Сейит злобно смотрел на них, а у мальчика, хоть он и всхлипывал, взгляд был такой, что дай только волю — разорвет отца на части.

— Позор! — приговаривала Исмахан. — Стыд-то какой! Отец с сыном подрались!

— Вырастили звереныша на свою голову! — крикнул Сейит. Это он не Исмахан, а меня имел в виду — я, мол, распустил мальчишку. И добавил: — Нынче он на меня набросился, а завтра и тебе, отец, несдобровать от него.

Сейиту хотелось задеть меня побольней, чтоб я тоже вспылил, и тогда он, уже безо всякого удержу, устроит тут настоящий погром. Знаю я, он давно ищет повода, чтобы вконец отколоться от меня, выйти из-под моей власти. Соберет он тогда свои вещички и подастся в Анкару, а нас тут одних оставит. Будет там задницу лизать Харпыру-бею. Не дождется он от меня ответа! Не поймать ему меня на свою приманку! Потому я смолчал. Молчу я и молчу. Только прокашлялся: «Кхе-хе-хе», уселся поудобней и попросил:

— Дуду, детка, подай дедушке воды напиться.

Потом долго, не спеша пил, а выпив, положил левую ладонь себе на голову и проговорил:

— Бисмиллах, бисмиллах!.. [51] Бисмиллах ( букв.: во имя Аллаха) — слово, произносимое обычно перед началом какого-нибудь дела.

В доме повисла такая тишина, какая бывает только ранней зимой в поле, когда выпадет первый снег. В этой мертвой тишине еще сильней стали слышны всхлипывания Яшара. Бедный малыш никак не мог успокоиться. Я старался не глядеть в его сторону. Стоит ему поймать в моем взгляде ободрение, как тотчас опять кинется на папашу.

Наступили сумерки. Как всегда в этот час, над домами односельчан поднялись дымки от очагов — это хозяйки готовили ужин. Исмахан тоже собрала на стол — поставила блюдо с пилявом, положила юфки, принесла из сада миску с гроздьями винограда.

— Пора кушать, — позвала она. — Без еды откуда силы возьмутся? А вам, драчунам, много сил надо…

Она усадила за стол Бургача и Дуду. Мне совсем не хотелось есть, но я пересилил себя и тоже подсел к столу. Ни Сейит, ни Яшар не тронулись со своих мест. Я подмигнул Яшару — иди, мол, сюда, но он только крепче прижался к стене, и слезы с новой силой потекли из его глаз. Сейчас бесполезны слова утешения.

Плохой получился ужин. Мне кусок в горло не лез, Исмахан даже не притронулась к еде — не могла же она есть без мужа. Только малыши вяло жевали. В таких случаях говорят: не мы хлеб, а хлеб нас поедает. Так и пришлось Исмахан убирать еду почти нетронутую.

Сейит то и дело громко вздыхал. Наконец он поднялся и направился к выходу.

— Пускай идет, — сказал я. — Пускай прогуляется. Ему тоску надобно развеять. Тоску и горе…

Исмахан мыла посуду, когда к нам нагрянули гости — моя дочь Шефика со своим мужем и детишками. И хоть не было у нас никакого настроения гостей принимать, но пришлось. Не скажешь ведь родным: не ко времени явились, уйти бы вам лучше. Встали мы, говорим: «Добро пожаловать». Исмахан и Шефика обнялись, дети поцеловали руки старшим. А Яшар все плакал и плакал, отвернувшись к стене. После того как мы обменялись с Кадиром приветствиями, он приблизился к моему внуку:

— Видишь, Яшар, что получилось! Сколько раз я просил тебя: уступи куропатку, а ты артачился. Лучше б она мне досталась, чем этому американцу.

До чего ж он все-таки черствый человек, мой зять Кадир! Нашел время поминать старые обиды! Шефика с укором посмотрела на мужа, но ему хоть бы хны. Ох, чужой болью сердце не болит, в чужом горе сердце не горит. Не стал я ничего говорить зятю. А он все не унимался:

— Я предлагал тебе меняться на жеребчика. Уступил бы мне — теперь верхом катался бы. И все-таки никак в толк не возьму: как это Сейит мог забрать у родного сына куропатку? Ладно бы еще кому-нибудь из своих отдал, а то американцу…

Исмахан горестно вздохнула:

— Ладно! Свою голову другому на плечи не посадишь. Не будем об этом больше говорить. У нас и так разлад в семействе из-за куропатки. Зачем ты, Кадир, соль на наши раны сыплешь?