Факир Байкурт - Избранное

— Да, госпожа, мы хоть и учились кой-чему, но так и остались невеждами. Имейте снисхождение. Сей момент пришлю Гюльджан.

— То-то же, — смягчилась Сема. — Я жду. До свидания.

Она приблизилась ко мне и зашептала:

— Я специально поговорила с ним строго. Начни я с ним деликатничать, он тут же насторожится. Одно слово — деревенщина!

— Как ты думаешь, не будет ли лучше, если я пока уйду от тебя, а как только она придет, вернусь, будто только случайно заглянул, по делу?

— Нет, спрячься пока во второй комнате. Это на тот случай, если Али вздумает прийти тоже. Я угощу его кофе и выпровожу. А если она явится одна, ты сразу выходи. Понял?

Прихватив с собой недопитое вино и сигарету, я удалился в соседнюю комнату.

— Тебе придется раскрыть перед ней все карты, — сказала Сема. — Иначе она, пожалуй, ничего не захочет сделать.

— Иди ко мне, — сказал я и, притянув к себе, крепко поцеловал ее в губы. — Из тебя получился б первоклассный подпольщик, но… Есть одно маленькое «но».

— Ты мой лев. Мне так хорошо с тобой… — Она присела рядышком со мной, и моя рука невольно потянулась к вырезу ее фланелевого халата.

— Если тебе удастся провернуть это дельце, я тебя так отблагодарю, так отблагодарю!

— Тебе этого хочется, милый?

— Еще бы! И мне, и моим товарищам.

— Иншаллах, справимся, — бросила она уже на ходу, так как в дверь позвонили. И я услышал ее голос из прихожей: — Молодец, Гюльджан, что пришла одна. Проходи в комнату.

Я тотчас вышел из своего укрытия — прятаться уже не имело смысла. И притворяться, будто я тут оказался случайно, тоже не имело смысла, все равно она обо всем узнает.

— Доброго вам вечера, — поклонилась Гюльджан, войдя в гостиную.

Я ответил самым почтительным образом.

— Ты, наверно, устала, Гюльджан-йенге, пока поднималась на пятый этаж, — сказал я. — Присядь отдохни. Спасибо, что пришла.

— О да, Гюльджан никогда ни в чем не отказывает, — улыбнулась Сема. — Не то что этот мужлан Али. Ты бы перевоспитала своего мужа, а? До чего он у тебя непонятливый.

Гюльджан залилась краской смущения и потупилась.

— Он что-то не так сделал, абла? Это на него похоже. Разве нам, крестьянам, угнаться в смекалке за горожанами? Но он старается, очень старается, абла.

— Да, Гюльджан, твой муж сильно переменился с тех пор, как переехал в город. Он уже и односельчан забывать стал. Приехал дедушка Эльван, а твой муж даже в его сторону взглянуть не пожелал. На что это похоже?!

Лицо Гюльджан вспыхнуло пуще прежнего, она растерянно взглянула на меня — очевидно, никак не ожидала, что разговор примет такой оборот. Она беспомощно шевелила губами, пытаясь, очевидно, найти какие-то слова оправдания, но безуспешно.

— К тому же Эльван-чавуш — не просто земляк, он ваш дальний родственник. Не так ли?

— Ах, не говорите, Сема-абла! Мне стыдно вам в глаза взглянуть. А ведь из-за чего так вышло? Из-за страха перед Сабахаттином-беем. Мой Али пуще смерти боится, что господин полковник лишит его работы. Если тот прикажет Али терпеть и не ходить в уборную, Али в штаны наложит, но не пойдет. Сабахаттин-бей и мне выговаривал за то, что я поприветствовала дедушку Эльвана. Знали бы вы, как он над нами измывается!

— Твой муж американца тоже боится, правда?

— Боится. Еще как! Он и перед Хасаном-беем, управляющим, трепещет, и перед Нежатом-беем, и перед Назми-беем. Я порой думаю, что этот человек для того на свет родился, чтобы всех и вся бояться. А причина одна — страсть как боится остаться без куска хлеба. Он так долго искал место в городе, так мучился, пока не устроился привратником.

— Однако Харпер на днях уезжает.

— Один уедет, другой приедет. Какая разница?!

— Вы не думали о том, чтоб вернуться в деревню?

— Нам туда пути нет. Как посмотрим в глаза односельчанам после случая с дедушкой Эльваном? Мне и перед вами-то стыдно…

— Но ведь работа не должна превращать человека в раба.

— Однако превращает…

— Вы не то что другие, не дармоеды, собственными руками добываете себе пропитание.

— Не только руками, но и ногами. Порой я ног под собой не чую — так набегаешься за день вверх-вниз по лестнице. Руки отваливаются от бесконечного мытья стекол, выкручивания белья. Мне ведь все дают в стирку, даже грязное исподнее. Мы, да такие как мы, больше всех на свете трудимся, но, несмотря на это, нас больше всех утесняют.

— Не расстраивайся так, Гюльджан-йенге, — включился я в разговор.

— Я понимаю, что не следует расстраиваться, но ведь сил уже никаких нет!