Факир Байкурт - Избранное

Кто я? Меня зовут Яшар. Фамилию не помню. Кто этот человек, что стоит надо мною? Это же Атилла-бей! Вот бы к его срамному месту подсоединили электрические провода. Только этого не сделают. Он же сын Суная. Неужели все, что здесь делается, происходит по указке самого Суная? Мне снится страшный сон. На меня наплывает лицо студента — будущего прокурора. Я взбираюсь на холм Бедиль. «Яшар! Яша-а-а-ар!» — кричит мама. Она бежит за мной. В поле горит наша пшеница. Мама ищет меня, зовет. Вот моя сестренка Дуду. Она пробует бежать, но валится на землю. Бургач тоже пытается бежать, но сильно ударяется ногой о камень. Он падает, но не плачет. Отец садится в машину Карами, они едут в деревню. Отец одет в американскую форму. Ему, оказывается, и ружье выдали. За колючей проволокой множество самолетов. Их много-премного, словно саранчи. У входа стоит мой отец. «Стой! — кричит он. — Ружье заряжено, буду стрелять!» Отец ростом выше прежнего, подбородок у него тяжелый, квадратный, глаза не черные, а голубые… Он ведет машину… Дедушка мертв. Он на похоронных носилках, ниже пояса голый. Мимо проходят женщины, а дед ненакрытый. «Накройте этого бесстыдника!» — говорит Мусине, жена Пашаджика. А жена чобана Хасана тетушка Феден приносит покрывало и набрасывает его на дедушку. Тетя Шефика плачет. Дядя Кадир хочет подойти к деду, но дед приподнимается и кричит: «Ах ты, продажный пес, не смей приближаться ко мне! Я еще не умер! Я еще вступлю в открытую борьбу! Будь мне хоть сто лет, все равно начал бы борьбу за справедливость. Такая у меня мечта. Голодные волки по деревням рыщут, а обездоленные люди в горы уходят». Сказав это, дедушка встает во весь рост. «Вот так, нагишом, пойду и покажу американским охотникам, почем фунт изюма! Они оскорбили меня! — кричит дед. — Оскорбили! Или нет больше среди нас настоящих мужчин?!» Я выхожу вперед: «Есть, дедушка! Есть еще настоящие мужчины! Пусть мы сейчас все равно что покойники, но мы восстанем, воскреснем!» Я повторяю снова и снова эти слова, пытаюсь встать, но не могу. С трудом открываю глаза. Откуда-то издалека доносится призыв к утренней молитве. Это Баки Ходжа через микрофон оглашает призыв к молитве. Баки Ходжа из Чайырлы.

— Яшар, козленок мой, как чувствуешь себя?

— А ты, дедушка?

— Эх, накормили меня дерьмом до отвала!

— Мы еще будем здоровые, деда?

— Выбраться б нам отсюда — залижем, залечим раны. Главное, ничего не бойся, внучек.

— Деда, давай уйдем в горы.

Дедушка задрожал всем телом, затрясся, будто через него опять ток пропустили.

— Тише! Нельзя тут говорить об этом — услышат, не ровен час!

— Мы ружья достанем, деда!

— Тише, внучек! Не хватало еще, чтоб нас опять пытать стали.

— А где находится Девгенч, деда?

— Молчи! Мы с тобой знать не знаем, где этот дэв находится.

— Я больше никогда в деревню не вернусь, деда. Я в горы уйду. Буду оттуда на города нападать.

— О, Аллах! Да будешь ты держать язык за зубами или нет!

— Они меня оскорбили, деда!

— Этот ребенок совсем разучился молчать! Куда мне деваться?!

— Деда, у меня рот перекошен?

— Чуть-чуть. До свадьбы заживет.

— И глаза у меня в крови?

— Ничего, все заживет… Главное — ничего не бойся.

Дверь распахнулась, и на пороге появились двое в полицейской форме и четверо в штатском, все четверо очкастые, наодеколоненные. Трое мужчин и одна женщина. Она чем-то похожа на Назмийе-ханым, такая же полная, смуглая, только чуть пониже. Один из мужчин снял очки, другой заорал:

— Вставать нужно, когда к вам входят. Ишь расселись!

— Сам бы попробовал встать, когда места живого на теле не осталось, — рассердился дед.

— Ты, ты, мальчишка, вставай! — крикнул один из вошедших на меня.

Я попытался встать, но у меня ничего не вышло, спина горела от ударов.

Штатские повернулись и ушли, остались только полицейские. Один из них схватил дедушку под мышки и силой поставил на ноги, другой — меня. От прикосновения к цементному полу нестерпимая боль обожгла огнем босые ступни. Появилась женщина, с виду похожа на служанку в доме Назмийе-ханым, она принесла нашу обувь с носками. Мы, чтоб обуться, с трудом опустились на мокрую скамейку, но ни я, ни дед не могли нагнуться, чтоб натянуть носки. Нам помогли полицейские и женщина. Опять нас подняли под мышки, повели куда-то. В носках еще больней ступать по цементу. Куда ж они нас тащат? Мне очень страшно. Неужели опять пытать начнут? А вдруг они услышали, как я деда звал в горы, и опять ведут на допрос? Неужели опять пропустят ток через меня? Или будут охаживать дубинкой? Опять я потеряю сознание?