Евгений Москвин - Предвестники табора

— Да, я еще и не переехал сюда. Я говорю: моя мать умерла от похожих симптомов, которые теперь у мамы Светы. Но главное то, что моей матери было совсем чуть за пятьдесят… знаешь, я ведь совершенно не был готов к этому… черт возьми… ну, а мама Света ее старше, так что мы опасаемся, очень опасаемся… — поджав губы, он качал головой, — главное, то, что она решительно не захотела жить с нами. После того, как мы с Машей поженились: нет, ни в какую. Говорит ей: «Ты же всегда хотела отдельно жить и нечего теперь удерживать меня — я нисколько не обижусь». Съехала на старую квартиру, ну, а когда через год заболела, Маша ей сиделку наняла.

Мишка посмотрел на меня и развел руками:

— Пришлось нанимать, а что делать. Сам понимаешь. И врача тоже. — он выдержал небольшую паузу и прибавил. — Коммерческого…

Еще пауза.

— Слушай, ну что я, в самом деле, загружаю тебя этими проблемами. Ты приехал отдыхать, а я…

Должен признать, мне показалось следующее: Мишка говорил взволнованно и откровенно, встревожено, но все же, не смотря на это, его тревога была скоро проходящей, — так человек тревожится о проблеме, которая касается его лишь косвенно.

И вот уже Мишка действительно смотрел на меня, улыбаясь широко и беззаботно, — как несколько минут назад.

— Ты заценишь, Макс: здесь просто замечательно жить.

— Почему вы не перевезли ее обратно в ваш дом? — произнес я; отстраненно.

— Кого?

Мишка нахмурился, потому как, видно, ожидал, что на его реплику я отвечу: «Верю», — или что-то в таком духе.

— Маму Свету? Она себя слишком плохо чувствует. Лежит на кровати и только жалуется с утра до вечера, что дочь свою редко видит. И еще икры просит.

— Что?

— Да заладила она с этой красной икрой — икры да икры дай. Маша ей уже несколько раз покупала, но как-то просто все это очень глупо, понимаешь? Просто удивительно, насколько странными становятся люди к старости.

— Ты имеешь в виду капризными? — спросил я.

— Пожалуй. Но ее-то все-таки окончательно состарила болезнь… Слушай, ты не подумай, что я осуждаю маму Свету. Как можно осуждать мать, которая просто хочет почаще видеть свою дочь. Которая мечтает о семейной заботе.

— Так может быть, все-таки лучше…

— Нанять дорогую каталку и осторожно перевезти маму Свету в наш дом?

Я кивнул, но, скорее, не давая этим понять, что да, мол, так и надо поступить, а в очередной раз отстраненно и только подтверждая, что Мишка понял мой намек; а значит, кивнул почти равнодушно.

— Я уже предлагал Маше три раза.

Мишка произнес эти слова резюмирующе. Я посмотрел на него — ожидал, что он и дальше будет говорить, но Мишка уже смотрел на водителя такси.

Наконец, я спросил:

— Ты давно здесь?

— Чуть больше пяти лет. Ты что, и не узнал, когда я уехал? Тебе не сказали?

— Я просто забыл, — соврал я.

Такси остановилось.

— Мы приехали, выходи, Макс…

Мишка обосновался в двухэтажном коттедже, бетонном, с рыжей черепичной кровлей — и сразу я припомнил землю в сквере, который мы проезжали по пути, — цвет был почти идентичным.

Дом стоял в отдалении от дороги; справа — четырехзвездочный отель и теннисный корт; слева, метрах в пяти, начинался крутой спуск с порослью лиственниц.

Когда мы подошли к дому, я остановился и принялся осматриваться.

— Ну и как тебе? — стоя возле дверей, Мишка смотрел на меня.

Выражение лица у него было не просто удовлетворенным, но и каким-то подкупающим, словно бы он, показывая мне местные достопримечательности, приготовил какой-то «презент на закуску»; и удовлетворен он был, как если бы этот презент уже действительно сработал, и Мишке и впрямь удалось удивить меня.

Мой блуждающий взгляд несколько раз уже остановился на маленьком кусочке моря, который выглядывал из-за деревьев, — две верхушки лиственниц и светло-голубой драгоценный камень, «налитый» в треугольное углубление между, — казалось, он замер, и только три свежих солнечных эллипса, усевшиеся на его поверхность, постоянно меняли свой размер и становились частью друг друга, — и так я узнал, что море все-таки находилось в движении.

Я чувствовал расслабление в плечах и приятное покалывание — против воли.

Я растянул губы.

— Как мне?.. — я, конечно, не прибавил слова «что» — не хотел делать вида, будто не понял, о чем Мишка меня спрашивает.

— Ты опять отвлекся?

На сей раз мне и впрямь захотелось поправить его: «улетел в другое измерение», — но я, разумеется, промолчал.

— Нет, — я снова посмотрел на «драгоценный камень»; три солнечных эллипса, сильно увеличившись в размерах, превратились в несфокусированный трилистник.