Евгений Москвин - Предвестники табора

— Инспектора! Он инспектор.

— Да, верно. Так как?

— Мизаретта.

— Ага, Мизаретта. Все, теперь не забуду.

Я стоял, потупившись и краснея, — нет, на сей раз Мишке так и не удалось меня развеселить.

— Моя ошибка… — произнес Мишка; скажи он это чуть резче — вовсе создалось бы впечатление, будто он что-то себе присваивает.

Он не договорил и, зачем-то прогнув шею, принялся пытливо высматривать убогие двухэтажные дома, промелькивавшие за окном, а ведь ему и без того все было видно, — занавеска так и оставалась отдернутой.

— Слушай, здесь, похоже, все как было, так и… да, тетя Даша права была — ничего здесь не меняется.

Я саркастически нахмурился — теперь это была одна из моих привычных реакций, когда кто-нибудь говорил мне, что моя мать в чем-то оказалась права. (Чаще всего об этом говорила она сама — указующей интонацией, едва ли еще не «тыкая пальцем» на свою правоту, — и когда я хмурился вот так вот, насмешливо и с поддевающим огоньком в глазах, в моем мозгу живительным бальзамом разливалась мысль, что я возвышаюсь над материной правотой).

Я поправил Мишку (с деланным благоразумием):

— Моя мать говорила, здесь нет ничего интересного, — моя ухмылка стала шире.

— Ну не важно… о чем я там?.. Я сказал об ошибке. Я совершил ошибку.

Я спрятал ухмылку.

— В отношении дяди Вадика?

— Да. В отношении папы.

— Брось! Ты же не мог знать, как все было. У нас, в нашем доме.

— Я же говорю — я жалею, что так редко навещал вас… Но послушай, а что же… дядя Женя, к примеру. Неужели же он не мог заставить его бросить пить? Применить… ну пусть и применить силу даже, когда отец напивался и начинал дебоширить.

— Дядя Женя… — я рассмеялся невольно; я мог сказать Мишке, что от всего, что касается по-настоящему семейных отношений, дядя Женя уклоняется, но не решился, промолчал.

Я даже чувствовал некое подобие стыда — словно за этим стоял именно мой промах, а не чей-то еще. Мишка сказал:

— Все ясно. Поэтому-то ты его и не любишь.

— Что?..

— Ну ладно, ладно. Давай, не будем про дядю Женю. Я все прекрасно понимаю.

Я не уразумел, что именно Мишка прекрасно понимает, но продолжал слушать. (Странное чувство стыда практически ушло).

— Про папу. Ты говоришь, я не мог знать. Это не так: я должен был увидеть.

— Увидеть? Как? Я не понимаю.

— Твоя мать звонила мне месяца три назад, говорила о его состоянии. Я не поверил. Я встретился с ним — я даже не заметил, что он пьет.

— Что? Ты встречался с ним?

— Да.

— Как же в таком случае…

— Как же я мог не увидеть? Вот так, не увидел. Он же трезвый пришел на свидание.

— Но ведь…

Мишка не дал договорить; прервал меня, снова повторив:

— Это была моя ошибка, да. И я ее признаю. Мы просто встретились, поболтали. Он, разумеется, и не знал, в чем настоящая цель нашей встречи.

«Настоящая цель? А может быть, ты просто не захотел увидеть?»

Склонив голову, я бросил взгляд на Мишку, исподлобья, несколько раз; я чувствовал, как во мне начинает взмывать негодование, однако не был еще готов к наступлению, — не потому, что не знал, как проведу его, а просто мне необходимо было еще в полной мере осознать всю тяжесть Мишкиной «слепости», — так он теперь это представлял мне. Он старался обелить себя? Да нет же, он действительно верил в то, что говорил.

Я произнес утвердительно, но пока что еще спокойно:

— Ты, конечно… не спросил его напрямую.

— Нет. Да я и не верил — честно — что он может так вести себя. Ты же помнишь, каким он был хорошим человеком — раньше.

Автобус остановился, и мы вышли: дед через задние двери, а я с Мишкой — через передние, и поскольку мы уже немного проехали поворот на лес, и нужно было вернуться, дед сразу оказался впереди.

Я закопался, закидывая на плечи рюкзак, а Мишка остался стоять рядом со мной, — мы не спешили к деду.

Дед стоял и смотрел на нас; и весело кивал, указывая себе через плечо, — как бы приглашая следовать за собой.

— Ну чего, дорвались теперь до воли, точно?

— Дедуль?

— Я говорю: дорвались до свободы, да?

— Мы?

— Ну а кто? Давайте, пошли!.. Дорогу-то не забыли? — дед не стал нас дожидаться — развернулся и пошел к повороту.

— Да, все как прежде, — уверенно сказал Мишка — будто вердикт выносил.

Я уже надел рюкзак и посмотрел на него: он оглядывался по сторонам.

— Да я все про этот город… — пояснил Мишка, заметив мой взгляд.

— Совершенная дыра, — я пожал плечами и отвернулся.

Два ряда двухэтажных с облупившейся краской домов; и дорога между ними, — это и правда можно было только с натягом назвать городом. Но дело было, конечно, не в том, как правильно это называть.