− Да что же за горе нам такое? Зачем, зачем ты вернулся? Дай нам покой! Не трогают они нас − и хорошо. А ты − уезжай! Хватит мне слёз, хватит мне страха. Пожалей ты меня! Ради детишек-сирот прошу! Собирайся засветло.
− Гонишь из дома, что ли? − никак не мог взять в толк Бухмин, потирая плечо. − Тут половицу надо менять. Дверь вон рассохлась, а ты… Ты? Меня? Гонишь?!.
− Гоню, Фёдор, − твёрдо прихлопнула тётка ладонью по столу, не вставая с колен. − Я за тебя перед матерью твоей, перед старшей сестрой своей, в ответе. Мне тут покойник в доме не нужен. Гоню!
И снова, подхватив вещмешок с лавки, окидывает Бухмин взглядом стены, фотографии, половики. Качаются за окошком цветущие мальвы. Висят на бельевой верёвке, вдоль печи, детские рубашонки, майки, штаны. Стоит на коленях безмолвная тётка Родина, склонив голову.
− Ладно, − топчется он у порога, не решаясь толкнуть дверь. − Раз для твоего спокойствия надо… Может, ещё чего изменится. Хибары-то у них вроде временные… Тогда приеду, когда разрешишь. Устроюсь, адрес пришлю. И если что с вами случится здесь − в тот же миг! Поняла?
− Вот и хорошо, Федя! − размашисто перекрестилась тётка, поднимаясь с колен. − Гора с плеч. Детишки целее будут… Вот и ладно! Я ведь тоже не железная, Федя. Случись чего с тобой − не переживу!..
* * *
И вскоре в Столбцы пришло Бухмину письмо из города Тирасполя.
«Дорогой, родной Фёдор! Ноги мы оттуда унесли всё же. К свекрови переехали. Она как уехала до войны к старшему сыну, к Толику, офицер который, так с ним и живёт. Помнишь его? Пашиного брата старшего? Ты маленький был, а он в галстуке приезжал, на Троицу? Ну, вот, в больнице теперь лежит, с тяжёлой контузией. А всё натворила − война…
Как только ты уехал, я со свекровью списалась: надо детей вывозить. Не суди меня. Так лучше, как всё устроилось. Живём теперь без всякого страха.
Дом брошеный жалко, спасу нет, каждую половичку вспоминаю, каждую полочку, тятенькой прибитую. Но зато все мы уцелели. А что на могилки нам теперь не попасть, когда захочется, то ничего не поделаешь: судьба наша такая. Это понимать надо… Тут − политика! Её не переплюнешь… Зато всё теперь наладилось. И для нас место нашлось на земле спокойное.
Ничего, Фёдор. Не тоскуй по нашим местам. И так твоей матери, моей сестрице незабвенной, и твоему отцу лежать в нашей земле намного спокойней будет, они бы меня одобрили. Прости, прости!
Вот, Шарик остался. Один теперь. Без нас уже село охраняет, дурачок-то наш. Может, не убьют его за это. Надеюсь я… Марью просила, взять Шарика во двор, а она рассердилась: «Я с человеческим инвалидом устала, зачем ещё мне собачий?» Так сказала… Хозяин увечный, да пёс ненормальный прибавится: ей совсем не весело станет, Федя. Понимать надо…
Что ж, у каждой собаки своя судьба, как и у человека! А наша тут пошла выправляться. Если денежек, Федя, будешь маленько высылать, детишкам на обувку-одёвку, то и совсем будет нам тут − хорошо. А то всё на них горит. За просьбу эту прости Христа ради, тысячу раз, и много присылать, в ущерб себе − не смей. Из остаточков, когда получится: не часто. А всю нашу нужду на себя не вешай. Этой просьбой, Феденька, беспокоить я тебя уже не буду больше, ладно? И так мне больно, неловко, плохо, что себя ты этим из-за нас ущемишь, да что поделаешь: нужда… Но прошу, чтобы ты больше думал о себе, не о нас. Лечи солодковым корнем плечо! Он всё очищает! Корни в чугунке запарь и пей без ограниченья, как чай! Обязательно. А если у тебя трудности будут, мы и долго потерпим, без всякой твоей помощи. Ничего. Не беспокойся. Я тут зарабатываю всё же копеечки, да!.. В уборщицы больничные пошла, Федя, туда, где Толик лежит! Приглядываю за ним, за государственный счёт. Кормлю с ложки, руки у него − как плети, и по ночам кричит, а так − спокойный.
В поломойках теперь, зато работа лёгкая: вечером ухожу всего на четыре часа, а возвращаюсь хоть и в полночь, леском, зато нож со мной, в пиджаке. Я без ножа в кармане не хожу. Привыкла давно, и мне с ним спокойно. Хорошо.
А так весь день я при детях, Федя. Свекрови помогаю сушить дули, сладкие очень. Ещё по мелочи: вскопать, прибить, побелить, натаскать воды, постирать, сготовить − это нам привычное всё, ты знаешь. Гриша с Митей учатся хорошо, способные. Только у Фёдора плохо с устным счётом. И двойняшки трогают бабушкины вещи, такое бывает иногда…
Себя береги, Федя, ты способный у нас. Это главное. Позвала бы тебя в гости, да не знаю, как отнесётся свекровь. Она от шума-гама нашего устаёт. Не привычная. У неё нервы − изношенные, это понимать надо… На том прощаюсь. Пиши. Целую тебя в макушку тысячу раз!»
Читать дальше