Джеймс Риз - Книга теней

– Нет! Attends! [63]– воскликнула Себастьяна. – Не говори о лесе. Не время.

Ромео пожал плечами.

– Я вышел из леса. Себастьяна обнаружила меня на лужайке. – Он перевел взгляд с меня на Себастьяну и добавил: – С тех пор я никогда не покидал это место. И не захочу покинуть его никогда. – (При этих словах Себастьяна улыбнулась.) – Мне здесь помогли. Накормили. Одели. Многому научили. Завоевали мою преданность и любовь.

– Ну хватит, малыш, довольно! – проговорил Асмодей не без некоторой теплоты. – Принеси-ка еще вина, чтобы смыть им излишние сантименты!

Когда Ромео наливал ему вина, великан потрепал его по колену. Рука его поднялась выше, и он крепко пожал мускулистое бедро юноши. А тот, прежде чем вернуться на место, коснулся пальцем его волос, словно для того, чтобы поиграть золотистым локоном старшего друга. Знак сыновнего чувства? Или нечто большее, нечто амурное? Я терялась в догадках. Асмодей поднял наполненный кубок и провозгласил тост:

– За твоего мальчика! – (Себастьяна тоже подняла свой фужер и выпила.) – А теперь, – продолжил Асмодей, – расскажи нашей разнополой гостье, кто такая ты , моя прелесть.

Но Себастьяну было нелегко подстегнуть. Она принялась чистить яблоко, снимая с него по спирали кожуру маленьким ножиком, ручку которого украшала огромная жемчужина; зеленые завитки окружили ее запястье. Мы все глядели на Себастьяну и ждали. Я прихлебывала вино. Наконец у нее в руке осталась лишь белоснежная плоть очищенного плода, и мы тотчас услышали:

– Я ведьма по имени Себастьяна д'Азур. И ты хорошо знаешь, Асмодей, как меня можно узнать. – Она откусила кусочек яблока, взглянула на меня, на Асмодея и сказала: – Думаю, настал черед рассказать о великом демоне Асмодее.

Одним быстрым движением, которое заставило всех нас вздрогнуть, Асмодей отшвырнул назад свой огромный стул, отчего на каменном полу осталась большущая царапина, и гигантскими шагами подошел к камину, встав позади меня. Кажется, я слышала, как он что-то говорил, бормотал себе под нос. Поскольку мой стул был невероятно массивен – тяжелей моего собственного веса – и очень широк, я не могла его подвинуть или переставить и потому осталась сидеть спиной к Асмодею. Но я старалась не шевелиться. Я чувствовала, как он там стоит. Я слышала, как он ворошит угли. Наконец я отважилась спросить Себастьяну полушепотом:

– Он что, действительно?..

Асмодей быстро подошел к спинке моего стула. Я смотрела влево, на Себастьяну. Асмодей стоял справа. Совсем рядом. Я не решалась повернуть голову в его сторону. Шелохнуться. Заговорить. Я затаила дыхание. Он наклонился ко мне. Его лицо оказалось так близко от моего, что я могла чувствовать запах его волос, уловить запахи вина и яблок в его дыхании. Я чуть ли не кожей ощущала его близость. Наконец, следуя за взглядом Себастьяны, я оглянулась – чтобы увидеть, как Асмодей зажигает горящей лучиною несколько погасших свечей на люстре. У меня отлегло от сердца… Но, увы, ненадолго, потому что я тотчас вспомнила о дурацких кружевных манжетах на блузе, которая на мне была. Однако вспомнила о них, лишь когда поняла, что они горят, что они подожжены .

Я вскочила с места и потешно замахала руками, как, должно быть, махал ими злосчастный месье Рампаль. Асмодей со смехом отступил назад. Себастьяна встала и принялась распекать его. Что до Ромео, то я не знаю, что он делал в это время, ибо в мгновение ока одна за другой произошли две вещи. Во-первых, я оторвала пылающие манжеты и, бросив их под ноги, погасила пламя, сплясав над ними не слишком изящный танец.

Во-вторых, обернувшись, я увидела Мадлен и отца Луи, стоявших перед камином; высокие языки пламени просвечивали их насквозь, словно явившиеся состояли из тумана.

Ах да, случилось еще и третье: я лишилась чувств и упала в обморок.

Придя в себя, я обнаружила, что по-прежнему нахожусь в столовой и полулежу в одном из стоящих у стены кресел. Кресло, туго набитое пухом, было такое мягкое, что скорей походило на короткую софу. Под бока мне положили несколько ромбовидных подушек разного цвета – от розовато-кораллового до малинового. Я описываю столь подробно те проявления заботы и комфорт, которые так поразили меня, когда я очнулась, чтобы дать вам понять, насколько это могло усилить мое и без того огромное смущение.

Итак, я только что побывала в обмороке. Это, доложу вам, буквально убивало меня.

Ромео сидел рядом, пытаясь заставить меня отхлебнуть какого-то горячего темного варева из золотой чаши; поднимавшийся над ней завиток пара показался мне грозно покачивающимся указательным пальцем. Юноше уже удалось влить мне в рот немного этой обжигающей жидкости; возможно, он также помог мне подняться и даже отнес в кресло. Придя в полное сознание и обретя способность сопротивляться, я отстранила чашу. Ромео настаивал. Я опять отказалась делать новый глоток. Он продолжил попытки добиться своего, и я сдалась… Длинный глоток. Отвар был темный, густой, с медицинским привкусом. (То было, конечно, варево Себастьяны. Настоящий колдовской напиток. Знай я тогда его ингредиенты, я могла бы лишиться чувств еще раз, ибо впоследствии мне удалось узнать, что Себастьяна приготовила его из масел розмарина и ван-вана, разведенных в соке грецкого ореха, куда она добавила чуточку топленого сала, взятого от недавно зарезанного борова…) Вкус был ужасен. Но Ромео, вложив чашу в мою руку, так нежно поддерживал ее, чтобы я могла отхлебнуть… Я отпила, глядя поверх ободка прямо в его глаза. Мы оказались лицом к лицу. Какое оно у него необыкновенное. Я готова была испить все, что угодно.