Мэтью Квик - Нет худа без добра

Я пытался поговорить с Венди, вернее, с ее свернувшейся калачиком фигурой под одеялом. Сначала я сказал, что сожалею обо всем случившемся. Спросил ее, не хочет ли она сообщить в полицию об Адаме, и предложил пойти с ней и держать ее за руку, пока она будет говорить о его жестоком обращении с ней; я даже рассказал ей, как мне трудно было одному говорить в больнице с врачами и социальными работниками об инфильтративном раке, поразившем мамин мозг, и как хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом и держал меня за руку, но Венди не отвечала и даже ни разу не посмотрела на меня.

Тогда я спросил, не хочет ли она проконсультировать меня насчет того, как мне выпить пива в баре с женщиной; я думал, что если мы вернемся к нашим привычным ролям, то это, вероятно, поможет Венди войти в норму и почувствовать себя лучше. Но она даже не подняла головы. Затем я хотел поговорить с ней о погоде и последних новостях, о которых я читал в интернете в библиотеке, но она не отвечала мне и не вылезала из подушек. Так что я просто слушал выносливых (или ленивых?) птиц за кухонным окном и думал о том, как эти маленькие крылатые существа поют и поют, невзирая на то что кто-то умирает, кого-то бьют, а кто-то чувствует себя жалким неудачником.

Птицы неизменны, как солнце.

Вчера вечером мне захотелось посмотреть какой-нибудь фильм, чтобы почувствовать «магию кино», как говорила мама. Мы с ней всегда смотрели фильмы, если кому-нибудь из нас было плохо или что-нибудь происходило в мире. «Магия кино – вот что нам требуется», – говорила она, потрясая видеокассетой, как бубном. Я взял кассету с одним из ее любимых фильмов, «Офицер и джентльмен» [14], встряхнул ее и произнес: «Магия кино!», как будто эти слова и встряхивание кассеты могли излечить Венди. Я очень надеялся, что, если поверишь во что-то по-настоящему, это сбудется. Но голова Венди по-прежнему оставалась под подушкой, так что я сел на пол, прислонившись спиной к кушетке у нее в ногах, как делал в детстве, когда мама ложилась на кушетку.

Когда шли начальные сцены фильма, где Вы, Ричард Гир, в роли Зака Мэйо говорите своему пьяному отцу, что хотите пойти в морскую авиацию и летать на реактивных самолетах, мой бывший духовный наставник начал щелкать попкорном в микроволновой печи, что меня удивило, так как он молился за кухонным столом уже семь часов и я думал, что он целиком поглощен задачей налаживания связи с Иисусом.

Увидев Вас на экране после всех наших разговоров, я ощутил некоторую нереальность происходящего – прежде всего потому, что я впервые смотрел фильм с Вашим участием после смерти мамы, а до этого всегда смотрел только с ней. Я ожидал, что это расстроит меня и я начну тосковать по ней, но я почувствовал гордость оттого, что знаком с Вами, если можно так сказать. Я видел «Офицера и джентльмена» тысячу раз, но впервые смотрел этот фильм как Ваш друг. Это было совершенно новое ощущение, и у меня возник вопрос: можете ли Вы смотреть кино как обыкновенный зритель. Вы ведь, наверное, знаете всех голливудских актеров, так что всякий раз видите на экране не каких-то незнакомцев, играющих роль, а людей, с которыми работали, разговаривали и даже, может быть, выпивали в баре.

Отец Макнами сел на пол рядом со мной и поставил большую миску с попкорном между нами. Он пил виски из кофейной чашки и предложил мне сделать глоток, но я отказался, потому что хотел полностью воспринять фильм, а виски иногда усыпляет меня.

В бороде отца Макнами застряло несколько зерен попкорна.

Мы смотрели, как Вы учитесь управлять самолетом, как занимаетесь любовью с женщиной, заводите друзей, гоняете на мотоцикле, танцуете, притворяетесь, что Вас одолевают проблемы. А потом Вас застукали, когда Вы прятали лишние туфли и пряжки от ремней в ящике под потолком, и разъяренный Луис Госсетт-младший хотел вынудить Вас покинуть программу, заставляя бесконечно отжиматься, направляя Вам в лицо струю из шланга и осыпая унизительными оскорблениями, в то время как все остальные были в увольнении. Вы помните, как Госсетт-младший говорит Вам: «В глубине души ты знаешь, что все эти парни и девушки лучше тебя. Не так ли, Мэйо?»

Я почувствовал, что у Вас в этом много общего со мной.

Маленький сердитый человечек в желудке молотил меня руками и ногами и вопил: «Болван! У тебя нет ничего общего ни с актером Ричардом Гиром, ни с персонажем, которого он играет в фильме и который представляет собой совершенно иное (и вымышленное!) существо! А ты просто осел, который притворяется, что не видит между ними и собой никакой разницы, хотя ты не сумел распорядиться своей жизнью и никогда не сумеешь, а потому предпочитаешь вымысел реальности. Все остальные люди лучше тебя – вот твоя реальность! Все до одного! Ты не смог даже сделать так, чтобы твоя мать осталась в живых, дебил!» Этот вопящий и брыкающийся человечек у меня в желудке – прямо мой собственный миниатюрный Луис Госсетт-младший.