Элисон Уэйр - Плененная королева

Алиенора была благодарна за то, что Амарии разрешили сопровождать ее в Сарум, но бесилась из-за того, что они по-прежнему вынуждены были делить кровать. По крайней мере, она тактично обучила Амарию мыться каждый день и менять нательное белье, но все равно здесь, на вершине холма, им приходилось вести борьбу за гигиену: вместо воды в кувшине для мытья им приносили солоноватую жидкость. Алиенора постоянно жаловалась, что ее преследует запах сырых водорослей.

Надзирали за ней люди с положением, люди, которым доверял король. Юрист и дипломат Ранульф Гланвиль был тем самым человеком, который в прошлом году пленил шотландского короля. Он сам сказал королеве об этом – пожалуй, единственная новость, которую до нее разрешили довести. Гланвиль был энергичным, гибким, умным и красноречивым человеком. Он помогал Генриху в его реформах и даже написал трактат о законах и традициях Англии. Гланвиль нравился Алиеноре, хотя она и подозревала, что его преданность королю не позволяла ему сочувственно относиться к ней. Вскоре после знакомства Алиенора пригласила его пообедать с ней. К ее удивлению, Гланвиль согласился, и его присутствие за столом стало более или менее регулярным. Их живой и остроумный разговор, который никогда по обоюдному молчаливому согласию не касался дискуссионных проблем, значительно помогал ей преодолеть унылую монотонность дней.

Другим надзирателем – на Алиенору произвело впечатление, что Генрих счел необходимым назначить для пригляда за ней двух человек, – был один из королевских мажордомов, и звали его Ральф Фиц-Стефан. Он был не столь разговорчив, как Гланвиль, и хотя неизменно относился к королеве уважительно, она знала: Фиц-Стефан всегда начеку – завоевать его расположение ей не удавалось. Алиенора инстинктивно чувствовала, что если потребуется какая-нибудь услуга, то лучше обратиться к Гланвилю. Он и в самом деле старался услужить ей. Позволял прогулки по стене замка, если этому не препятствовал ветер. При ветре подниматься туда было опасно. Алиенора и стражники, которые сопровождали ее, подвергались немалому риску: попробуй бросить вызов стихиям – и ветер сдует тебя со стены.

Когда погода была мягкой, королева поднималась в свое высокое гнездо и смотрела за мощные крепостные стены, защищавшие перенаселенный город вплоть до бескрайнего простора долины Эйвона с ее невысокими холмами, за которыми начиналась восточная оконечность Нового леса, невидимая отсюда. Потом Алиенора поворачивалась и задумчиво смотрела на юг, где в сотнях миль лежала Аквитания. Так мучительно думать о земле, где родилась, – Алиенора боялась, что больше никогда не увидит тех мест, но ее сердце неуклонно тянулось туда. В мыслях своих она часто совершала путешествия по скрытым, поросшим буйной зеленью долинам, иссушенным солнцем холмам и узким ущельям, снова радостно смотрела на могучие замки, устроившиеся на утесах, на тихие каменные церкви и уютные деревни, ряды виноградников и сверкающие серебром реки. Аквитания постоянной занозой сидела в ее сердце.

А что ее народ – скорбел ли, сердился ли из-за того, что с его герцогиней обошлись так несправедливо? Ее заточение, вероятно, жестоко ударило по жителям Аквитании, потому что после окончания войны, которая, как предполагала Алиенора, чуть не сбросила его с трона, Генрих вряд ли сдерживал себя, доказывая свою власть над ее владениями. Никто не счел нужным сообщить королеве, что на ее месте в Пуатье теперь сидел Ричард, принятый ее подданными и провозглашенный отважным воином, каким уже успел себя проявить. Ричард, находившийся там по приказу и под строгим присмотром отца…

Стоя на высокой стене неприступного замка, держа в руке бесполезное головное покрывало и не обращая внимания на ветер, который трепал пряди, выбившиеся из кос, Алиенора в тоске прижимала лицо к грубому камню бойницы, устремляла неподвижный взгляд вдаль и думала о том, что пророчества нередко сбивают с толку. «Северный король» – а это был Генрих – все еще правил Аквитанией, но «орлице распавшегося союза» – а это явно была она, теперь Алиенора уже не сомневалась – еще предстояло узнать, почему она обретет радость именно в третьем птенце. Щенки проснулись, громко зарычали, как это давным-давно предсказал Мерлин, но единственным человеком, остававшимся в цепях, как это описал провидец, была их мать.

Внутренняя мука казалась нескончаемой. «На печаль настроена моя флейта, мои песни не песни, а плачи», – скорбно думала Алиенора, обращаясь в отчаянии к красочному языку трубадуров, на котором она воспитывалась.