Мария Голованивская - Пангея

— Я что-то не понял, — пробурчал Голощапов, тыкая пальцем в первую страницу, — какая жертва, какой мальчик? Ты что, крови не напился сегодня?

— Все просто, — ответил Кир, самодовольно попыхивая трубкой, — чтобы дело пошло, чтобы вспыхнул пожар, нужна искра. Чтобы телега поехала, нужно смазать колеса. Этой искрой и будет невинно убиенный, которого взбунтовавшиеся толпы понесут к красным стенам, за которыми сидит Лот. Озверев, они выволокут его и разопнут. Кровь агнца, господа присяжные заседатели, диетическая священная жидкость.

— Я что-то не понял, а где мы его возьмем, — голос Лахманкина сорвался и выдал трель, — украдем уже мертвого?

— Наших нарядим в полицейскую форму, они схватят первого же смазливого и свалят одним ударом дубинки. Учить я тебя должен… А потом дадут деру. А другие наши соратники завопят и понесут тело. А дальше как по писаному, — парировал Кир самодовольно.

Собравшиеся переглянулись.

— Это правильно, — подытожил немое обсуждение Голощапов, смягчившись, — так и сделаем, но вдруг никто не придет с детьми?

— Пускай Лахманкин об этом думает, — деловито отрезал Кир. — Давайте лучше обсудим кандидатуры. Кстати, революционный манифест на шестой странице, а вот кандидатуры ваши — полное дерьмо. Я видел.

— А ты кого предлагаешь?

— Это ваша работа, пацаны, предлагать, и вы, как всегда, облажались. Нет вождя — нет революции. Вождь и идеи — вот что движет историей.

Кир был в таком восторге от себя, что опять не заметил, что переврал цитату.

— Я ничего не понял, — признался наконец-то справившийся с укропом Лахманкин, как только за Киром закрылась дверь. — Принес листочки, а подтерся нами.

— Главное, не проболтайтесь потом Лоту, кто воду мутил, — почти шепотом произнес Голощапов. — Будущий зять не простит, если мы окажемся болтунами.

— А Наина знает?

— Знает что? Что ее Рашидик роет могилу папаше? Нет, конечно. И не должна узнать.

Все согласились, и разговор потек веселее.

— А кто это Рашид? — словно пукнув в воду, спросил Лахманкин.

Но вопрос этот прозвучал драматичнее, он прозвучал как выстрел. Самоубийственный. Ставящий под вопрос все мероприятие. Ну нельзя же так!

— Генералы готовят переворот, — еле слышно сказал Лот своей жене, по-детски утыкаясь носом в ее подмышку, — ты уже знаешь об этом?

— Знаю, — ответила Тамара, — они на тебя обижены. Но переворот готовят не генералы, его готовит Рашид.

— Опоздала с новостью. Я первый узнал. И что ты думаешь?

— Прибегут руки тебе лизать, вот что думаю, — ответила она, принимая его к себе шелковым цвета лазури пижамным рукавом. — Они же без тебя как дети, ничего не могут, даже перевернуть. Перегрызлись уже небось. А Рашид прав. Раз дочь его полюбила, он может убить отца. Уважить, но в конце концов убить. Какой визирь не метит в дамки? Но он еще не зять. И теперь уже даже не будущий.

Тамара величественно лежала на высоких подушках, а Лот казался таким маленьким там, внизу, у изгиба ее локотка. Он лежал в позе младенца и, казалось бы, начал бы и сосать молоко, если бы она была расположена к этому. Черные волосы без малейшего признака беспорядка обрамляли ее плоское и вытянутое лицо, чуть заворачивая концы за нижнюю четко очерченную тяжелую скулу.

— За Наиной ухаживают двое, — спокойно продолжала она, — не только он, а еще один, из нефтяных баронов, Конон его рекомендовал, проходимец, наверное, но богатый, хотя наша Наинка любит, конечно, Рашида. Убирать придется, — добавила она со вздохом, — жалко. Красивый он, да и галантный такой… Зря он только так горячо за дело принялся. И чего ему неймется? Женился бы, выждал, а потом тихонечко схарчил тебя. Так нет, давай мятеж поднимать. Чтобы сначала власть взять, а потом уже женщину. Чтобы не подумали, что он женится на ней по расчету. Ох уж эти горячие кавказские головы. Сколько же сказок в них перемешано. И папаша его хорош, знает ведь. Нет чтобы у мальчонки все деньги поотнимать и накостылять ему. Так нет! Ждать будет, пока любимый сын голову сложит. Дикие, дикие и гордые люди.

— Делать-то что? — спросил он, зевая.

— Сначала поговори с Рахиль.

— А кто это?

Лот привык прислушиваться к Тамаре. В душе ее, уме ее не было геометрии, она думала и чувствовала по-другому, обволакивая проблему чувствами и растворяя ее в них. С того момента, как он решил все же полюбить ее, они стали как брат с сестрой, андрогином о двух головах, сиамскими близнецами с общим сердцем.

— Ты обидел своих генералов трижды, — продолжала Тамара. — Ты заставил их ждать, а сам плавал в бассейне.