Мария Голованивская - Пангея

Ближе к западу намечался католический костел и пятиглавая православная церковь с пестрыми куполами. По центру всего этого должен был располагаться храм иудейский, точная копия того самого, разрушенного, которому собирался поклоняться и он сам. Так он решил не сердцем, а умом — опираться на тех, кто доказал свою жизненную силу. Но главное — были золотые ручки, одинаковые у всех храмов. Из настоящего золота высочайшей пробы, имитирующие протянутую для приветствия руку. Люди будут трогать золотые ручки и чувствовать, что вера сама тянется к ним, золотое рукопожатие — вот что она предлагает прихожанам, а за воровство — если кто вздумает — расстрел, адовы муки уже здесь, на земле, без всякой отсрочки и Страшного суда.

Если бы такое придумал его предшественник — скучный аппаратчик из привилегированной семьи, давшей Пангее не только правителя, но и верховного судью и главу церкви, ох как он бы его высмеял! В молодые годы Лот умел сочинить такой анекдот или такое прозвище, что они не сходили с уст десятилетиями и пришпиливались намертво.

Но года притупили нюх и забили глаза сором. Он научился грустить, а вместе с грустью в него вползла и высокопарность, и пафосность. Его природная склонность к едкости и иронии больше не караулила вход в те пределы, где душа правителя без особой оглядки может распрямиться и дать себе волю. И вот она — воля: его грандиозный замысел лежал перед ним в проекте, включая многокилометровый кипарисовый парк, который должен был создавать особую божественную среду для этих чудесных храмов. Как на картинах старых мастеров, которые он, замышляя этот проект, разглядывал с лупой в руках.

Но как привести сюда людей? Как сделать так, чтобы они хлынули к подножию этой горы, к этим облакам, среди которых Лот планировал провести последние годы правления Пангеей?

Лот замыслил грандиозное строительство именно на юге страны. Здесь, считал он, пересекаются все земные маршруты. Этой землей правили когда-то греки, здесь шли с Востока на Запад груженые караваны, повторяя безумные траектории доисторических пастбищ. В последние годы мысль его отяжелела и приосанилась. Он увлекся историей, которую в юности называл «сказкой-драчуньей». Его не беспокоило, что по выбранной им территории проходит какая-то государственная граница — ведь она сегодняшняя, а значит — ненастоящая. Настоящее казалось ему блефом. Будущее — нет, оно для него существовало. И в нем ему мерещилась одна удручающая картинка, как его потные охранники волокут его на расстрел. Раньше он всегда кривлялся, говоря о казнях. Но с недавнего времени шутить расхотелось. Годы притупили и его мысль, остроумие покинуло его, и шутовская диктатура сменилась диктатурой плутовской.

Но как же привлечь в парк людей? Ведь без зрителей нет спектакля. Пообещать им что-то? Пригрозить?

Будучи духовным потомком диктаторов, Лот управлял людьми, держа их не только в страхе, но и в неослабевающем чувстве вины. Он был мастером разжигать в людях угрызения совести, справедливо полагая, что виноватый трудится с удвоенной силой и ему можно доверять больше, чем самодовольным и уверенным в себе. Так управлял он и страной, и строительством, справедливо полагая, что разница невелика. За срывы сроков он казнил, за безукоризненное исполнение планов раздавал медали и ордена. Он лично управлял строительным штабом, по всему напоминавшим военный, поселившись на старой вилле здесь же неподалеку, чтобы заставить свой взор трудиться, разглядывать неживописное: как человеческие муравьи, например, таскают огромные камни или размешивают в ваннах размером с небольшие озера бетон. Лот опускал палец на кнопку и слушал отчеты о том, как идут переговоры о приобретении бесценных реликвий для храмового парка: крохотного осколка чудодейственных мощей святого Петра или куска папируса с Евангелием от Павла, подлинность которого он планировал доказать, как только покупка будет совершена. Но зерно его замысла было, конечно, не в этом. Он хотел поднять свой народ выше религиозных распрей, создать самое совершенное государство мира, где вера едина и каждому человеку помогает не только его бог, но и все остальные. На фоне своих замыслов он казался смешным карликом. Но казался кому? Господь, кажется, отвернулся от него, а сатана и раньше, и теперь видел в нем шута, полагая его теперешнюю серьезность более смешной, нежели многие из его былых шуточек. Особенно он потешался, когда Лот долгие часы переговаривался с представителями Хурвы, вымаливая у них обломок камня, на котором сидел Моисей. Ну разве не шут?