Дибаш Каинчин - Его земля

У мостика, посередине деревни, скучились подводы. Собрались две бригады на работу. Одну из них в шутку стали звать «черноворотыми», другую — «сероворотыми», потому что бригадиры обеих бригад ходят в одинаковых полушубках, но с воротниками разных цветов.

— Бёксе, Сунер-то, оказывается, с вами? — слышится удивленный голос из кружка хмурых от утреннего холодка людей.

— Все понятно. Теперь переходящий вымпел и премии — ваши!

— Как, Сунер, идет работа?

— Ничего, — смутился Сунер и шмыгнул за ящик на телеге, прячась от ветра.

А вокруг течет негромкий разговор.

— Мы вчера раньше всех кончили: у нашего трактора бензопровод лопнул.

— Где бы листового табаку достать? У тебя нет, тетушка Каралдай?

— Что ты, что ты! Сама голову ломаю, у кого бы спросить…

— Эх, как отсеемся, двое суток буду храпака давать! Без отдыху.

— А я вчера вертаюсь домой, моя Чечегой спрашивает: «Чай будешь пить?» Буду, говорю. Сижу, тяну чаек, и так мне это все хорошо. Вдруг — шах! — искры из глаз посыпались. Гляжу: против меня Чечегой с поварешкой стоит. Тьфу! Оказывается, заснул за столом, а ее любимая пиала — подарок дяди — вылетела из рук и — вдребезги! Шишка-то какая, пощупай, ох-хо-хо…

Появляется Эпишке.

— Вас сколько ждать? — набрасывается на него Бёксе. — Голова есть или нет? Погода — вон она — сегодня жарко, а завтра — парко… Сеять — так сеять. Вас не дурака валять взяли!

— Ты… ты… ты… — силится тот оправдаться и все же находится: — Я что, к внукам не могу зайти? Мимо же ехал… Ах, тьфу меня! — хлопает он себя по лбу, потом шарит в телеге. — Кнут-то, кнут! У них забыл! На лавке. Там сидел…

— Погоняйте! — орет Бёксе. — Возьмете по дороге.

Телеги, погромыхивая, растягиваются цепочкой. Возницы нахлестывают лошадей почем зря, это их обратно с поля погонять не нужно. Эпишке, причмокивая, пытается расшевелить своего конька, но тот и не думает прибавлять шагу. Они тащатся в самом хвосте обоза…

Пыль, песок и мелкие камни хлещут по лицу Сунера. Ветер точно озверел, налетает вихрем. Сунер загораживается рукавом, крепко держась за край ящика сеялки, но это мало помогает.

Воздух сух и горяч. А Сунер напялил ватные брюки, теплую стеганку да еще зимнюю шапку, и ему жарко. Он вспотел. И легко одеться нельзя: по ночам и в такой одежде продрогнешь начисто.

Голова кружится, в висках ломит. И Сунер знает отчего. Семена ячменя обсыпаны каким-то красноватым порошком — протравлены. Лошадь чабана Уламыра, наевшись такого зерна, выпила воды и к ночи сдохла. А Сунер — нет-нет, выберет зернышко, какое покрупнее, и, забывшись, отправит в рот, грызет, как орех. Знает, что нельзя, а ничего поделать с собой не может.

Что-то сегодня случилось и со спиной Сунера. Нагнется неловко или шевельнется, что-то там хрустнет и так заломит, что ноги даже не держат. Так и хочется кинуться на землю, прилечь, прижаться спиной к мягкой, пахнущей теплом и хлебом борозде.

Трактор стреляет выхлопами и замирает. И как только оседает пыль, видно, что на его пути стоит какая-то женщина с алюминиевым бидоном и кричит. Приглядевшись, Сунер узнает жену чабана Кегеша — Кабай.

— Эй, совсем с ума посходили! Кто в такой день работает? Что вы — железные, что ли? От такой жары и пыли кровь свернется в жилах. Глотни-ка, — приближается она к Бёксе и вынимает из-за пазухи пиалу. — А у нас окот. Дыхнуть некогда. Но на вас глядеть страшно. Иду и думаю, как они там, бедные, выдерживают.

Бёксе одним духом опоражнивает пиалу душистого свежего айрана.

— Вот спасибо. Хорошо! Будет, будет…

— Пей, Бёксе, пей. На всех хватит. О-о, и Сунер с вами! Вот молодец. А мы с твоей матерью, Сунер, знаешь, сколько потрудились? Ого! И в войну, и после. Все думала, что у нее, бедной, так и не будет жизни… А смотри, какой сын вырос! Помощник. Кормилец. Есть теперь у нее опора. И она — не без рук и ног оказалась. Как ее здоровье, Сунер?

— Ничего, — Сунер проглатывает айран, даже не разобрав его вкуса. — Хворала. Теперь лучше.

— А у нас окот — как на конвейере. Точно сговорились. Только и знай ягнят оттаскивай. Голова идет кругом!

— Хорош айран! — обтирает губы Иван. — Один глоток и — ожил.

— Пойду, — подхватывает бидон Кабай и забирает у Ивана пиалу. — К ягняткам пойду. Слезьми плачу. Овцы-то кой-как дотянули зиму. Худые, слабые. Некоторые в первый раз ягнятся. Ах, горе, горе… Когда к нашим кошарам поближе будете, заходите. У меня чай всегда на очаге.

Она быстро удаляется по дороге, оглядывается и машет рукой.