Вячеслав Бондаренко - Вечный огонь

Думал он о том, как странно складывается жизнь. Искал причины случившегося с ним. Вспоминал тот миг, когда Латышев показал ему открытку из Болгарии, от отца (больше он эту открытку не видел). И тот день, когда в последний раз видел Варю и Витьку. Вернее, дни были разные, с Витькой виделись в училище, когда заходил его проведать, а с Варей – в то солнечное, яркое утро, когда она провожала его на веселое полковое отмечанье новеньких «ромбов». Ни одного свидания у них не было. И что с женой и Витькой, где они – тоже не знал.

Внутри, в сердце где-то, попискивала еще надежда – может, Варю и Витьку не тронули? Но общее мнение было другим: обязательно тронули, не могли не тронуть. Ну, в крайнем случае, могли пощадить, если они публично отрекутся от мужа и отца, но, скорее всего, такого шанса им никто не давал. Комбриг – мелкая сошка, кому он интересен, когда валятся такие зубры, как Тухачевский, Егоров, Блюхер? Пять маршалов было в стране, остались двое, Ворошилов и Буденный. Остальные – враги.

А может, и в самом деле враги?.. Нет, он-то ни в чем не повинен, уж он-то знает. А Тухачевский?.. Владимир Игнатьевич вспоминал полигон, где первый замнаркома обороны с улыбкой вручал ему золотые часы. Кто тебе скажет, где правда, где ложь? Голова горела, а слез не было, хоть ты тресни. Варя, Витька, где же вы?..

Небольшой буксир-толкач медленно, версту за верстой одолевал бескрайние речные пространства. Лето 1938-го здесь, на Севере, оказалось неожиданно ярким, солнца было вдосталь, а вот ветер, набегавший на буксир и баржу, которую он толкал, был колючим, недобрым. Зябко поеживались конвоиры, стоящие по бортам огромной баржи, мерзли заключенные, сидящие на палубе под брезентом – вообще-то не полагалось, ведь и в воду могли попрыгать, но пришел какой-то огромный этап, баржу нагрузили по самое не могу, и трюм, и палубу, – ледяной ветерок ерошил шерсть злобных собак, скуливших на поводках конвоиров.

Виктор Шимкевич, бывший комсомолец, бывший курсант Минского военно-пехотного училища имени Калинина, а ныне з/к 1547773, срок 10 лет, статья 58, пункты 13 (пропаганда и агитация, выражающаяся в призыве к свержению власти Советов) и 18 (измышление и распространение в контрреволюционных целях ложных слухов и непроверенных сведений), уже отмотавший часть своего срока в минской тюрьме, сидел на самом краю баржи, как посадили конвоиры. Как и все другие заключенные, он не знал, куда его этапируют, знал только, что от Минска он находится по меньшей мере в семи-восьми сутках езды. Еще в эшелоне выяснилось, что он не единственный курсант среди заключенных – были еще Петька Боклевский, которого взяли за то, что скрывал происхождение (отец – царский подполковник, погиб в 1919-м в бою с красными) и Вася Левшин, который в неправильной очередности назвал на политинформации имена вождей – сначала Кагановича, потом Молотова.

Холодный ветер проникал под брезент, которым заключенные были накрыты с головой, и ерошил отросшие за время следствия волосы Виктора. Конвоир, прохаживаясь вдоль борта, посмотрел на близкий берег: там копошились люди, качались на волне бревна, предназначенные для сплава. Один из людей, приложив ладонь ко лбу, вглядывался в ползущую мимо баржу, щурился против солнца.

– Чего встал? – грубо кинул Владимиру Игнатьевичу бригадир. – Баржи не видел не разу? А у нас план, между прочим, горит!

Накатившая от баржи волна плеснула о берег, бревна валко заворочались на воде. Бывший военврач 1-го ранга Гольдберг, стоявший рядом, тронул Шимкевича за плечо:

– Владимир Игнатьевич, что с вами?

Но ничего внятного бывший комбриг ответить не смог. Он чувствовал, что сейчас, метрах в ста от него, провезли в числе пяти тысяч других заключенных его сына. Но сказать такое вслух – засмеют. Зэка народ языкастый, скорый на шутку, и сантиментам в их мире места нет. Так и смолчал, ничем не выдал тяжело бьющегося сердца…

В самом конце июня 1941-го с конвоирами что-то произошло. Первым это заметил Гольдберг и с усмешкой шепнул Владимиру Игнатьевичу:

– А солдатики-то занервничали. Может, Берия решил наш лагпункт прикрыть, а их разогнать?

Шимкевич только улыбнулся углом рта. На нового наркома внутренних дел Берию многие заключенные возлагали какие-то невиданные надежды – дескать, Ежова убрали, так теперь уж наверняка разберутся. Болтали, что из такого-то лагпункта освободили столько-то бывших командиров, из такого-то – столько-то. Вернули звания, ордена и даже извинились перед строем. Но в такие байки Владимир Игнатьевич за четыре года лагеря научился не верить. Просто зэка всегда склонны надеяться на некое чудо, которое положит конец их нынешнему состоянию. Вот и ползут шепотки то про Берию, то про неслыханную амнистию в связи с тем, что Риббентроп и Молотов подписали договор о ненападении, то про финскую войну. Шепотки, в которых правды десять процентов, а прочее – зэковские фантазии…