Я щурюсь, глядя на занимающуюся зарю, встречая спешащих на работу тружеников, самых ранних, самых мужественных, они-то устремляются прямо в метро, для них это такой же день пахоты, как все прочие, они ни о чем не догадываются — бессознательные и безответственные.
На перекрестке я колеблюсь, какую дорогу избрать; сердце вдруг цепенеет, и я падаю на скамейку, тяжело дыша, как больной пес. Мне уже не хватает сил, а худшее еще впереди.
Однако никто не преграждает мне путь. Впору спросить себя: а убил ли я вообще кого-нибудь? В конце концов, я всего лишь ударил каблуком, как давят таракана, не будут же меня преследовать за это? Оставьте меня наедине с моей совестью, уж с ней я сам как-нибудь разберусь, поглядим, кто из нас двоих окажется сильнее.
По струе желчи, которую я вдруг изверг из себя, сразу понимаю, кто сильнее.
Площадь Республики; из подъездов появляются дети. Я разражаюсь рыданиями среди прохожих. Почему я сбежал, черт возьми? Несчастный случай, это же вполне допустимо. Ссора двух пьянчуг, которая кисло обернулась. В Париже таких случаев — тысячи за ночь. Тем более что я уже попадал в подобную передрягу. Тогда все началось на Архивной улице, а закончилось в большой каталажке на набережной Орфевр, святилище вакхических воплей. Мы быстро помирились — тот, другой, не переставая хныкать, а я из страха очутиться где-нибудь похуже. Вот и сейчас, вместо того чтобы сбегать, будто преступник, надо было дождаться полиции, даже требовать, чтобы ее вызвали, в таких делах я достаточно хороший притворщик. Со всем этим алкоголем у меня в крови они вряд ли вытянули бы из меня слишком много: Ничего я не видел, был почти в отключке, этот дурак и по ровной-то земле еле шел, падал даже, а представьте себе, на наклонной крыше… Мне бы поверили, только чтобы вернуться к более серьезным делам, чем падение какого-то алкаша. Если бы я не оказался таким трусливым, я бы сейчас был в участке, протрезвлялся в камере, ожидая, когда меня допросит тип, которому надо отделить серьезные преступления от мелких правонарушений. И еще до окончания утра меня бы выкинули вон. А чтобы похмелье послужило хорошим уроком, оставили бы мне голову на плечах.
Проходя через остров Сите, я замечаю вдалеке Дворец правосудия и его легавых на посту. Комитет по встрече. Господин полицейский, где тут заседание суда? Да, понял, налево, в конец коридора. А когда я пытаюсь увернуться от него, передо мной вдруг вырастает собор Парижской Богоматери. И вот я зажат между двумя храмами, не зная, какого из них мне надо больше бояться. Закон Уголовно-процессуального кодекса кажется мне довольно-таки устарелым по сравнению с тем, что находится в Писании и над которым я, нечестивец и богохульник, всегда насмехался. Куда подевалась моя прекрасная надменность атеиста, которой я щеголял на уроках катехизиса? Ад — это были фрески, резьба на фронтонах церквей, страшные истории, способные напугать лишь наших предков, но нас-то, детей войны, с 2000 годом в перспективе, нас всем этим было не пронять. Я прохожу через паперть, понурив голову, убежденный, что из всех свидетелей, которые этой ночью могли заметить меня на крыше, один следил за мной с гораздо большей высоты.
Идя по Латинскому кварталу, я кончаю пережевывать дурацкий тезис о несчастном случае — проведя ряд анализов, они быстро установят связь между моими подошвами и его раздавленными пальцами, не говоря уже обо всех этих честных людях, разбуженных ночным гамом и готовых поклясться, что видели, как я вытягиваю ногу, а не руку. Меня бы попросили восстановить картину событий, и тут, по мере очищения моей крови от сорока пяти градусов, они выявили бы некоторые нестыковки. А я расколюсь при первой же оплеухе. Один удар толстым справочником, и я все расскажу, как было на самом деле. А вообще-то, как было на самом деле? Когда началось? Вчера, в бистро на площади Пигаль, где я встретил этого злыдня? Или еще раньше, в роддоме на Бютт-о-Кай? Похоже, что это там я заорал при первой же затрещине.
У кафе возле Аустерлицкого вокзала, куда таскался иногда, я замедляю шаг. Меня охватывает искушение найти свое место среди себе подобных. Выпить кофе поутру, как и положено человеку с улицы. Улыбнуться бармену, неразговорчивому, но славному малому. Взять на углу стойки еще свежую газету, бросить взгляд на прогноз погоды, который сулит плюс двадцать восемь в Париже. И с вожделением пялиться на ноги официантки, которая разносит тартинки по залу. Поддаться искушению — выкурить сигарету, смешать ее запах с ароматом кофе, разве они не созданы друг для друга? Попросить огонька у первого встречного, который сам чиркнет спичкой ради удовольствия быть любезным, не зная, чем он рискует: в последний раз, когда я проявил симпатию к соседу по стойке, он от этого умер.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу