Лена Элтанг - Картахена

– Думаю, что комиссару об этом известно, он же всех тут насквозь видит, – сказала я со злостью, и Пулия удивленно на меня уставилась:

– А что ты думаешь, и видит! У него глаз наметанный. Когда Аверичи убили, комиссар был первым, кто заявил, что это чистой воды ограбление и что убийца не из местных. Вот и я тебе скажу: тот, кто хозяина пристрелил, был человеком пришлым.

– Почему ты так решила? Мало ли у него в округе было врагов. Он ведь траянец, сам из местных крестьян.

– Да зачем крестьянину для такого простого дела пистолет? Мертвеца ведь проще в море сбросить, здесь испокон веков так поступали. И потом, если это не ограбление, то куда девалась марка, про которую рассказывал Ди Фабио?

– Какая еще марка? – лениво спросила я, помолчав немного. Пулия столько про всех знает, но, если попросишь, ни за что не расскажет. Тут важно не показать интерес.

– Уж не знаю какая, но дорогая. Ди Фабио раньше-то был антикваром, его предки еще в Неаполе старьем торговали, он в этом толк знает. Однажды, в конце февраля, сидели мы на кухне, а снаружи лило как из садового шланга, головы не поднять. Вот старый пес и приволокся к нам погреться. После гибели хозяина тут будто часовой механизм сломался: тосканец подался в город, доктора не появлялись, горничные обнаглели, а старики затаились в номерах и ждали невесть чего. До сих пор еще не все наладилось, сама видишь.

Пулия замолчала и уставилась на сломанные шезлонги, сложенные в высокую поленницу на заднем дворе. Наверное, думала, чинить их или пустить на дрова. Она за богадельню, как за собственный дом, переживает – очень практичная.

– Так что это за марка? – спросила я, когда нетерпение победило осторожность.

– Говорю же, мы сидели втроем: пили чай с ромом. Потом, в сумерках, к нам еще фельдшер пришел. Стали говорить, что убийца до сих пор на воле гуляет, вот тут торговец и встрял: Аверичи, дескать, из-за марки убили, я предупреждал, что ее таскать на себе опасно. Он, мол, ко мне посоветоваться приходил, так прямо из кармана марку и достал. Сам он цены не знал, в Интернете рылся, но что, говорит, такое Гугл по сравнению с добротным умом антиквария.

– Хочешь сказать, что хозяин носил эту штуку с собой?

– Выходит, что так. И ведь что обидно, – добавил тогда Ди Фабио, тот козлопас, что его погубил, продаст скупщику краденого за пару тысяч и рад будет. А я ему настоящую цену сказал. На осень две тысячи шестого цена была такая, что хоть весь холм покупай. Ну мы с поваром, натурально, удивились, спрашиваем его, что за марка такая, красивая ли, но ром уже кончился, Нёки на дежурство собрался, предложил старику до коттеджа его проводить, так они и ушли.

– Напрасно хозяин антиквару доверился. Он ведь небось не только вам рассказывал.

– Глупости мелешь. – Пулия нахмурилась. – Когда человека нет в живых, его секреты теряют свою силу. Так же, как обиды и долги. Ди Фабио человек южный, надежный, ему верить следует.

– А хозяина убили там, где раньше часовня была? – Я решила сменить тему, чтобы не злить Пулию. Разговор о марке нужно было непременно продолжить. А про фельдшера я тайком отметку сделала, завязала узелок на носовом платке.

– А ты разве не знаешь? – Пулия недоверчиво подняла брови. – Убийца оставил его в беседке сидеть, с руками на перилах. Правда, голова у мертвеца запрокинулась, и крыша беседки ее уже не прикрывала. Так дождь всю ночь лил ему прямо на лицо. Ты же знаешь, в беседку эту редко кто заходит, летом я курить туда бегаю, а зимой – увольте, по холодному мху пробираться.

– Что же, ему лицо размыло до неузнаваемости?

– Узнать-то его узнали, и пулю нашли в ране, и гильзу латунную в траве. Но вот марки на теле не оказалось, той самой, про которую они с антикваром говорили. Я нарочно у сержанта спрашивала, когда встретила его на воскресной мессе. Ни марки, ни бумажника. Похоже, одна только я знаю почему.

– Почему же, Пулия?

– Да потому, что марка эта самая теперь у вдовы. Просто она налог на наследство не хочет платить. Вот и не призналась. На ее месте я бы тоже воды в рот набрала.

– Думаешь, она замешана в убийстве?

– Да куда ей, дурехе. Вот увидишь, продаст дело первому же встречному и уедет куда подальше. Она «Бриатико» ненавидит – ей тут все прежнюю жизнь напоминает. Ну, об этом тебе знать не положено. – Она закатала рукав и посмотрела на свои золотые часики: – Пойдем-ка работать.

Что ж, подумала я, выбрасывая окурок и поднимаясь со скамьи, похоже, у многих есть причина ненавидеть «Бриатико». А я думала, что только у меня.