Эрих Кош - Избранное

Милене, казалось, это чувство было чуждо. Во всяком случае, та открытая ревность, которую проявлял он. Всегда и во всем деликатная, она строго следила за тем, чтобы ничем, ни единым своим движением не нарушить неприкосновенность его брака и семейной жизни. Она никогда не писала ему писем, не звонила по телефону домой и ни разу ничем не дала почувствовать, что хотела бы, чтобы он покончил со своей, в сущности, достаточно бессмысленной семейной жизнью. Она никогда не позволяла себе выразиться неуважительно о его домашних, даже если речь шла о возрасте или внешности его жены или об уме и способностях его незадавшейся дочери. Ни разу из пустого женского любопытства она не выразила желания познакомиться с супругой Лукича, держась все время так, будто ее и не существует; когда же однажды они случайно оказались вместе в обществе, то Милена вела себя гораздо естественнее, чем Лукич, любезно и внимательно беседуя с его женой. Это, однако, вовсе не означало, что Милена лишена самолюбия и что ее не задевали некоторые его поступки, бывшие следствием его двойной жизни. То, что, например, пробыв какое-то время с ней, он начинает нервничать и явно торопиться домой; что он входит вместе с ней в зал кинотеатра, только когда уже начинают гасить свет; что в кафе или ресторане он всегда садится спиной к выходу, скрываясь от посторонних взглядов; что он иногда на людях отталкивает ее от себя, если она забудется и идет слишком близко к нему или возьмет его под руку. Не то чтобы она стремилась выделяться или была слишком требовательна, но все эти страхи и предосторожности оскорбляли ее, глубоко задевали ее самолюбие, свидетельствуя о том, что она представляет для него ценность только в постели или за закрытыми дверями комнаты, где они могут оставаться вдвоем. И хотя она никогда с ним об этом не говорила, Лукич мог и в ее молчании почувствовать оттенок гнева, недовольства да и ревности — не столько потому, что у него, кроме нее, есть еще и жена, сколько потому, что он не уделяет ей того внимания, какого она заслуживает. В такой напряженной ситуации достаточно было малейшей небрежности с его стороны, чтобы она умолкла и перестала ему отвечать. Наступало полное молчание, что портило настроение и ему, и такие ситуации приводили обычно к некоторому взаимному охлаждению.

Гораздо тяжелее было то, что он не мог удержаться от припадков ревности, что у него, вообще меньше способного к самоконтролю, выражалось намного откровеннее, куда более бурно и примитивно.

За время своей связи с Миленой он постепенно узнал, главным образом от нее самой, поскольку она не считала нужным держать в тайне свои любовные дела, что с того времени, как они познакомились, и до того, как она стала его любовницей, у нее было несколько подобных романов. Некоторых из этих людей он знал, и, хотя в принципе ему могло даже льстить то, что после них она выбрала его, он не мог без зависти и бешенства думать о мгновениях, которые она с ними провела, иногда даже домысливая непристойные детали и со своего рода наслаждением разжигая это самоистязание. Случалось ему и потом встречать ее с весьма достойного вида мужчинами, всегда, как правило, хорошо одетыми и холеными, и, когда он спрашивал, кто это был, она, будто не понимая скрытых мотивов этого вопроса, отвечала, что коллега по работе или знакомый, с которым она случайно встретилась. Говорила она настолько ровно и сдержанно, что тем самым отнимала у него возможность продолжать расспросы или прямо спросить, не изменяет ли она ему. Он был уверен, что в этом случае она бы без малейшего колебания ответила коротким и сухим «да!» и спокойно продолжала бы ранее начатый разговор. А если бы он продолжал и дальше расспрашивать, она бы только удивленно посмотрела на него своими круглыми серыми глазами, давая понять, что его поведение некультурно и примитивно, как поступки подростка, подглядывающего в замочную скважину. И он, пристыженный и будто в чем-то виноватый, должен был бы замолчать и прекратить всякие разговоры на эту тему.

Тем не менее она не была нимфоманкой, и, при всей своей ревнивости, он никогда бы не смог про себя назвать ее теми обидными словами, которые у нас употребляют мужчины, уличившие в измене своих жен и любовниц. Даже в самые страстные и самые близкие минуты их любви в ней всегда было что-то от девического целомудрия и сдержанности, какой-то почти холодности в любовных играх, в которые он пытался ее втянуть. В этом смысле он всегда был агрессивной и более активной стороной, она же — до такой степени сдержанной, что ему порой казалось, что она вовсе равнодушна к любовной игре и соглашается на нее лишь потому, что он этого хочет. Весь ненавязчивый стиль поведения Милены вполне соответствовал сложностям его личной жизни, да он и не мог рассчитывать на то, чтобы всецело и без остатка заполнить ее существование. Его внимание к ней сводилось, собственно, к определенному и весьма ограниченному времени суток, которые для нее тем не менее продолжались двадцать четыре часа, не говоря уже о том, что иногда проходило несколько дней, прежде чем он собирался ей снова позвонить, а иногда, если бывал очень занят или уезжал в командировки, они не виделись по две-три недели. Из-за него она, вероятно, и не вышла замуж, годы проходили, она одну за другой упускала возможности, в которых не было недостатка, и продолжала жить с матерью и сестрой, ничего от него не требуя и ничем его не отягощая. Итак, взвесив все обстоятельства, он пришел к разумному заключению, что надо примириться с существующим положением, что совсем недурно, хотя бы для разнообразия, иметь молодую и красивую приятельницу и, хотя порой она подает ему поводы для ревности, есть все основания быть довольным тем, как сложились их отношения, что не следует усложнять в общем-то простые вещи и ставить ей в вину то, что не он один заполняет ее жизнь, если он не может, да и попросту не желает отвечать ей тем же.