Эрих Кош - Избранное

Так, неподвижный, пролежал он месяц, два и три. И потом еще какое-то время. Миновала весна, мягким дуновением обвевавшая его лицо и волосы. Настало жаркое, знойное лето, грозя иссушить его тело, выпить из него всю влагу до последней капли, но он по-прежнему лежал на песке, на том самом месте, куда опустился и похоронил под собой все, что имел, даже собственную тень. Где-то далеко позади себя оставил он людские радости и печали, надежды и страдания — все, что волновало и тревожило его, — и теперь лежал, отрешенный от мира и успокоенный душевно, отождествленный с небом над собой, с землей и с воздухом вокруг, и, если бы в нем оставалось еще хоть что-нибудь из человеческих ощущений, он мог бы считать себя счастливым.

Так он дождался осени и бесконечных осенних дождей, и они обмывали его, пока не вымыли все до самой соли забытых детских слез. Оцепеневший и бесчувственный, пролежал он нагой целую зиму, пока снова не наступила весна. Замкнулся круг времен, а он по-прежнему лежал, раскинув руки вверх ладонями, обращенными к голубому светлому небу. Тихий, спокойный, без радостей, без печалей, без надежд и страданий. Стрелка показаний его внутреннего состояния недвижимо застыла на шкале, и таким, окоченевшим и оледеневшим на песке пустынного пляжа, застали его две ласточки, вернувшиеся с весной в эти края. Две, усталые после длинного пути, они осторожно спустились ему на пальцы и из открытых раковин его ладоней выпили скопившуюся в них малую толику дождевой воды.

Потом, собирая соломинки, ласточки стали в одной вить гнездо. Целую неделю, прилежно трудясь, носили они в клювах землю и мякину, поднимая свой дом, и, когда построили его, самка отложила несколько белых игрушечно-крохотных яичек. Сменяя друг друга, птицы сидели на них, пока не вывели птенцов. Они их охраняли, кормили, учили летать, а потом опять пришла осень и ласточкино семейство собралось в путь и однажды улетело, оставив святого лежать на песке.

А он лежал, раскинув руки, все в том же положении, в каком когда-то опустился на землю, не чувствуя ничего, даже самого себя, и так пролежал он еще одну череду осенних ветров и долгий период дождей и зимних холодов. Пришла наконец новая весна, и с первым солнечным теплом вернулись и перелетные птицы — ласточки. Вернулось и семейство ласточек.

Сверху, с поднебесной высоты, они узнали место старого гнездовья и опустились на вытянутую руку святого. Отдохнув немного от долгого пути, они взялись поправлять свой дом от повреждений, причиненных ему проливными дождями и упорными ветрами. Слюной, землей и мякиной залепили прорехи, и самка снова отложила на дно гнезда несколько яиц. С товарищеской самоотверженностью сменяли друг друга самка и самец, сидя на яйцах, пока не вылупились птенцы. Птицы приносили им воду и пищу, набивая зернами и червячками их вечно открытые клювы, и вот птенцы наконец смогли покинуть гнездо и сами о себе позаботиться. Родители научили их летать, и дети точно в срок закончили птичью школу, чтобы в назначенный день устремиться в южные края — к теплу и сытому, безбедному существованию.

А человек между тем все так же лежал неподвижный на песке, не чувствуя больше ни земли под собой, ни воздуха вокруг, ни самого себя, хотя жизнь еще как-то держалась в костях, единственно сопротивлявшихся напору времени. Так провел святой новую осень и зиму, настолько заглушив в себе все человеческие чувства, что уже больше не мог ощущать сладкую отраду покоя и одиночества, и, распростертый на безлюдном берегу, встретил третью весну.

Оделись зеленью лиственные деревья вокруг. Раскрыли бутоны, увяли и опали цветы, прилетели и улетели обратно перелетные птицы, завязали завязи первые плоды и стали зреть, наливаясь соками. Прошли апрель и май, и в череде природных превращений наступил июнь, а ласточкино семейство все не появлялось. С каждым днем, с каждым часом заметно теплело, прогревался прибрежный песок, а святой человек в своем оцепенении по-прежнему лежал под солнцем, обратив ладони к небу.

Цикады бешено свиристели в кустах. Змея скользила по песку, разыскивая яйца, отложенные ящерицами. Тучи птиц слетались на землю в отчаянных поисках воды. Только ласточек не было нигде. В конце сентября в небе стали собираться густые облака, и перелетные птицы, перед тем как устремиться стаями на юг, густо унизывали ветви деревьев.

И тогда наконец святой отшельник осознал, что ласточки уже не прилетят, что минувшей зимой в далеких теплых краях с ними что-то приключилось, какая-то беда, и что больше они никогда не сядут на его обращенную к небу ладонь, не будут поправлять свое гнездо, выкармливать прожорливых птенцов и учить их летать. И в нем, оледеневшем и опустошенном, отрешившемся давно от веры и надежд, из каких-то неведомых, потаенных глубин проклюнулся зеленым острием, разрастаясь и ветвясь, подобно всходу манго, росток томительной тоски по ласточкам, которые не прилетели и никогда уже больше не прилетят.