Эрих Кош - Избранное

Он уехал через два дня.

После прошедшего ночью дождя посвежело и похолодало. Улицы были еще пустынны, и он без задержки выбрался из города. Несколько раз на выезде к шоссе его пытались остановить какие-то туристы, но он пронесся мимо них, даже и не обернувшись. Потом две девушки в синих комбинезонах, поджидавшие его в засаде за бензоколонкой, выскочили ему наперерез; он помахал им рукой, сильнее нажимая на газ. Он без оглядки убегал из города, словно приговоренный — из тюрьмы, словно солдат — из месива бойни, словно заговорщик — после провала путча, словно травимый охотниками зверь, убегал, не смея остановиться, пока не оторвется достаточно от своих преследователей и не окажется в безопасности. Он гнал со скоростью, превышавшей положенную для нового автомобиля, все время поддавая газ, как будто бы пришпоривал неразработанный мотор или нахлестывал его кнутом. Почему-то вспомнилось ему бегство Толстого из дому: однажды таким же ранним, но морозным снежным утром — в безумном, отчаянном порыве, скрытно от всех — пустился в последний свой путь уже умирающий старец, великий писатель. А теперь бежал он, и все, что он оставил за собой, все, от чего спасался — семейные и деловые связи, привычки, интересы, — все это словно кинулось в погоню за ним, цеплялось за него, не давало хода, тащило назад, придавливало силой тяжести к земле, словно вырвавшееся из молотилки зерно. Казалось, и шоссе, подобно ленте конвейера или потоку размягченного асфальта, течет назад, вспять, к городу, увлекая за собой и его, напрасно пытающегося, упираясь всей мощью мотора, противостоять стремнине, вызволить колеса из липкой и черной смолы и двинуть машину вперед. И даже тень автомобиля, преследовавшая его все время по пятам, нагнала и обошла беглеца, сама будучи частью того мира тьмы, из которого он бежал, выражаясь языком возвышенным и поэтическим, в иной, светлый мир необъятных просторов, которые в золотом, ослепительном сверкании летнего утра сейчас открывались ему.

Он обходил малолитражки и машины более мощные, чем его собственная. Объезжал крестьянские повозки, пугая лошадей, и разгонял живность на сельских улицах; на полной скорости, так что заносило задние колеса, проезжал повороты и проносился намеренно впритирку к прохожим, грозя задеть их крылом. Некоторое время он медленно тащился в хвосте колонны военных грузовиков, но потом начал обходить их поодиночке, и они его едва не смяли. Наконец он почувствовал, что у него затекла шея, увидел придорожный трактир и подкатил к нему передохнуть.

Два длинных, потемневших от дождей буковых стола и скамьи из таких же грубых, неотесанных досок были врыты в землю, цветная фасоль вилась по колышкам и натянутой веревке под крышу дома. Потянувшись, он сорвал несколько слив. На них были мошки и дорожная пыль. Обтерев их о штанину, он надкусил одну, но сливы оказались недозрелыми и вязали рот.

Легковые машины и грузовики проносились мимо по шоссе, а здесь, под сливами и ясенями, в каких-нибудь десяти шагах от дороги, было спокойно и тихо, словно на укреплении крутых берегов, недоступных для вздувшейся реки. Хозяйка, молодая женщина с толстыми ногами, едва влезавшими в расшлепанные опорки, уже подходила к нему, вытирая руки о фартук.

— Доброе утро, — приветствовала она, выжидательно останавливаясь на приличном от него расстоянии. — Проголодались?

Он с удовольствием поглощал горячую лепешку, сыр, каймак, яйца и кружки нарезанных помидоров, между тем как под ногами у него вились цыплята, на лету подхватывая оброненные им крошки. Женщина стояла перед ним подбоченившись, прислонившись к дверному косяку, в белой кофте с короткими рукавами, цветастом фартуке и бордовой юбке в сборку.

— Из Белграда? — спросила она, отгоняя от него надоедливых цыплят. — На отдых?

— Да! — подтвердил он. — Как идут дела? Посетители есть?

— Заворачивают — одни, как вы, перекусить и передохнуть, но, бывает, и задержатся ненадолго. Обедают, ужинают, а потом и ночуют. За домом у нас запруда: купаются там, рыбу ловят, а кому интересно попробовать нашей крестьянской работы, так и косить возьмутся.

И правда, здесь было спокойно, уютно, дешево и по-домашнему просто, как будто нарочно устроено, чтобы его соблазнить, но слишком уж близко к Белграду, чтобы он мог позволить себе здесь обосноваться. Он расплатился, распрощался, вывел машину на дорогу — веснушчатая рыжая сельская Калипсо махнула ему рукой — и решительно включился в несущийся стремительный поток.