Эрих Кош - Избранное

Все же как-то днем в начале лета ноги сами собой понесли меня к Ташмайдану. Я настроился на меланхолический лад, и меня потянуло к старым местам. Тлетворный дух давно уже выветрился из города, а место бывшей выставки поразило меня происшедшими здесь переменами. Исчезла дощатая ограда, на поле раскрытой гробницей зияла глубокая яма — фундамент строящегося дома. Я попытался было расспросить, не знает ли кто-нибудь, что сталось с китом, но никто не мог мне дать вразумительного ответа. На меня стали подозрительно коситься, и я отступился. Его увезли глухой ночью, тайно, в спешке, без помпы, без последних почестей. И не было при его погребении ни катафалка, ни траурной процессии, ни свидетелей. Грязное дело это поручили дворникам, и они сгребли кита метлами и лопатами, сбросили в канализацию, ссыпали останки на свалку или в реку, которая все смывает и уносит. Впопыхах не догадались сохранить его скелет, и, таким образом, наш городской музей остался без славного трофея, удостоверяющего факт пребывания кита в нашем городе и привлекающего иностранных туристов. Другие города и страны никогда бы не позволили себе такого расточительства, о чем свидетельствуют скелеты и кости, хранимые тамошними музеями.

Погруженный в эти печальные размышления, утомленный долгой прогулкой и солнцем, я возвращался домой. Я бесшумно прошел в свою комнату, снял пиджак и ботинки и лег на тахту. И только успел задремать, как меня разбудили громкие голоса за стеной, а вслед за тем дверь моей комнаты приоткрылась.

— Вы спите? — осведомилась хозяйка, вползая без разрешения ко мне. Я вскочил, спросонья не понимая, что к чему, и, придерживая руками сползавшие брюки, крикнул:

— В чем дело? Опять какая-нибудь история с китом? Что еще стряслось?

Мое замешательство ничуть не смутило хозяйку. На ней было парадное шелковое платье, кокетливая соломенная шляпка, сумка, перчатки — словом, она приготовилась к выходу.

— Вы не желаете посмотреть фильм «Один день жизни»? — спрашивала хозяйка. — Самая жалостливая картина на свете! Все буквально сходят по ней с ума! Весь Белград ломится в кино; весь город проливает слезы.

— Нет! — заорал я в бешенстве, и кровь ударила мне в голову. — Не хочу я смотреть этот фильм! — кричал я, хотя меня самого душили слезы, и, бросившись в постель, повернулся к ней спиной.

Итак, вот он — явился новый кит! Мне вспомнилось мое тихое место в Коммунальном банке, и острое сознание того, что я напрасно снова упираюсь и бунтую, укололо меня.

Но переделать себя я не мог.

В пятьдесят три года Александр Корда — инженер, доктор технических наук, как значилось в официальных документах и удостоверении личности, — и поведением и внешностью производил впечатление человека, находящегося в полном расцвете сил. Он был из той породы холеных, спортивного склада людей, которые с годами не теряют лоск и, несмотря на седину и резкость обострившихся черт лица, сохраняют бодрость и выглядят на добрый десяток лет моложе. Но именно в то лето, после изнурительного года, перегруженного работой на факультете и в академическом институте, а также бесчисленным множеством разнообразных разговоров и встреч — непременным следствием так называемой общественной активности, возвращаясь из очередной поездки на международную конференцию с далекого европейского севера и в третий раз за один сезон пережив весну, как назло опять сырую и дождливую, он почувствовал себя совершенно выдохшимся и смертельно усталым. И с ощущением nausée [21] Омерзение (франц.). , отвращения к любому объяснению с людьми, не в состоянии ответить на самый обыкновенный вопрос, всю дорогу дремал, откинувшись в кресле, и вообще не видел своих спутников или, желая избежать малейшего контакта с ними, с заинтересованным видом смотрел в окно самолета, ничего не различая в нем и не пытаясь различить.

Они-то, люди, и были истинными виновниками его бесконечной усталости, думалось ему, те люди, которые его окружали, с которыми сталкивали его обстоятельства, с которыми он работал и жил. С некоторых пор ему никак не удавалось отделаться от ощущения, что все они словно сговорились обкрадывать его жизнь, с бесцеремонной откровенностью врываясь в нее, управляя и распоряжаясь ею по своему усмотрению, сбивая и путая его намерения, разрывая и растаскивая ее по клокам. Они попросту съедали его жизнь — и это именно тогда, когда время с неумолимой быстротой стало уплывать у него из-под рук — все они, все! — начиная с великих и могущественных, из соображений «высшего порядка» и во имя «общей цели» хладнокровно отхватывающих себе завидные куски, и кончая мелкой сошкой — домашними, родными, малознакомыми и вовсе посторонними людьми, с ненасытной жадностью острозубых бразильских акул обгладывающими с костей последние остатки мяса времени.