Эрих Кош - Избранное

— Доброе утро, товарищ Деспич! Вы, как всегда, точны и добросовестны. Нынешним утром вы, должно быть, всех опередили.

Разговор не клеился, я заметил, что не вижу никакого прока в моей добросовестности, после чего, набрав побольше воздуху в легкие, выдавил из себя, что, соблюдая положенный срок, сегодня, пятнадцатого числа такого-то месяца, я намерен подать заявление об уходе. Создавшаяся обстановка не позволяет мне долее здесь оставаться, к тому же я подыскал работу в другом месте. В Коммунальном банке, подчеркнул я, но это не произвело на него заметного впечатления. Он только слегка поднял брови. Меня это задело.

— Знаете, Деспич! — сказал он спокойно, играя ножом для разрезания бумаги. — Я предвидел такой исход, и потому ваше решение не было для меня неожиданностью. Впрочем, я вас предупреждал в свое время. Поэтому не буду уговаривать вас остаться, хотя и сознаю, что в вашем лице мы теряет лучшего нашего сотрудника. Впрочем, убежден, что с вашими способностями вы найдете себе прекрасное место, как вы того и заслуживаете. Директор Коммунального банка — мой добрый приятель, и я с ним непременно переговорю.

Это было все, что он сказал. Не слишком сердечно, хотя вполне любезно. Вежливо, но без сантиментов: и это, несмотря на то, что из всех подчиненных я был ему ближе других. Не в его правилах было влезать в чужую душу, так же как и выставлять напоказ свои собственные чувства. Шеф был настоящим джентльменом.

Все же, когда я поднялся уходить, он проводил меня до дверей и, протягивая руку на прощание, доверительно сообщил в знак своего ко мне особого расположения:

— Знаете, скажу вам по секрету и строго между нами, ситуация действительно была напряженной, более того — угрожающей. Мы не представляли себе, как избавиться от этого гниющего гиганта. У нас не было транспортных средств; ко вчерашнему вечеру положение обострилось до крайности, мы очутились на грани катастрофы. Нас выручили дворники. Они прибегли к испытанным средствам. Взяли в руки лопаты и метлы, и за ночь город был спасен.

Шеф пожал мне руку и затворил за мной дверь. Я спустился к себе на второй этаж и застал в канцелярии кое-кого из коллег. Холодно поздоровался и сел за свой стол. У меня было много работы. Около полудня помощник директора наведался в наш отдел. Меня он словно не заметил. Но, подойдя к Цане, которая опять болтала с дядей Милошем про кита и его скелет, заглянул в ее бумаги и сказал с несвойственной ему строгостью в голосе:

— Послушайте, Цана, займитесь лучше делом! В конце концов, есть вещи важнее кита! — И удалился.

Слова эти, несомненно, предназначались для меня. Это все, Что он мог сделать, не ввязываясь в конфликт, как и надлежит истинному джентльмену. Но для меня они значили гораздо больше дружеской поддержки: они говорили о том, что с китом покончено раз и навсегда.

С китом действительно было покончено. Хотя некоторое время не смолкали еще пересуды о нем. Поскольку никто доподлинно не знал, куда он делся и как окончил свой век, раздавались жалобы то на масло, якобы отдающее китовым жиром, то на обувь и мыло, пахнущее ворванью, а иной раз можно даже было слышать, что и молоко имеет какой-то неприятный рыбный привкус. При всяком намеке на обнаруженную неизлечимую болезнь, или предполагавшееся смещение с должности, или подозрение в растрате говорили, что «дело пахнет китом».

Я работал теперь в Коммунальном банке. Директор принял меня в высшей степени предупредительно.

— Я имею самые лестные отзывы о вас как о работнике, — заявил он и добавил, кинув на меня испытующий взгляд, — вот только вы как будто бы того… — Он замялся. — Впрочем, — заключил он, — впрочем, я уверен, что здесь у нас не будет поводов для недоразумений.

И правда, вот уже третий месяц я служу в Коммунальном банке и чувствую здесь себя отлично. Главное, я спокоен, а значит, и доволен. Со своими прежними сослуживцами встречаюсь редко. В связи с переходом на другую работу я переменил столовую, и, если мне случается увидеть своих бывших коллег, мы даже не знаем, о чем говорить. Я не испытываю к ним никакой особой неприязни, а вот они меня, по-моему, не любят. Видимо, я напоминаю им их прошлые грехи, а это никогда не нравится людям.

Улеглись наконец толки о ките, и я, как старый воин, тосковал по ним подчас. Салоникский солдат с пристрастием к воспоминаниям о тех героических днях. Но воспоминания всем уже успели надоесть, и я не позволял себе докучать ими окружающим.