Эрих Кош - Избранное

Я вскочил на ноги и кинулся к выходу.

Не помню, как удалось мне найти выход, как вырвался я из-за ограды. К своему счастью, я оказался в центре поля и потому меня не затоптала бегущая толпа. Но мне и так досталось основательно, а плащ мой вымок и был весь в грязи.

Утром я его отстирал и отчистил и вернул студенту; о вчерашнем моем приключении я никому не сказал. И газеты молчали: им тоже не было резона откровенничать. Таким образом, ночное происшествие осталось в тайне. Но я-то его не забыл; в тот жуткий миг, когда отверзлась китовая пасть, чтобы проглотить меня, из утробы чудовища, из глубин его чрева вырвался страдальческий и смрадный вздох, окутавший меня зловонным облаком, едва меня не отравившим. О прозорливость мясника! Внутренности кита начали портиться, разлагаться, тлен уже коснулся его.

И странное дело — когда я в те дни по дороге на службу разглядывал рекламные плакаты о ките, успевшие уже порваться, выцвести и порыжеть и клоками свисавшие с заборов, мне почему-то стало его жалко. Теперь, когда он был повержен, когда я знал, что роковая болезнь уже сломила его, подточив изнутри, я с искренней грустью думал о его близком и бесславном конце, ибо я не слишком обольщался верой в постоянство человеческих чувств. Вот и ему доведется изведать недолговечность земной славы, и он на собственном опыте узнает людей; но я ни с кем не делился своими мыслями, словно врач, установивший с помощью рентгеновских лучей недуг, притаившийся в недрах организма, неизлечимый недуг, рак, о котором он не скажет ни самому больному, ни его родным.

Зато об этом очень скоро заговорили другие, и красноречивей всех — сами признаки болезни.

Газеты писали, что группа специалистов тщательно осмотрела кита и предложила дирекции выставки принять соответствующие меры. Через некоторое время вторая комиссия со своей стороны внесла целый ряд соображений по поводу принятия надлежащих мер. Наконец был создан общественный комитет и вынесено решение обратиться к иностранным государствам с просьбой оказать техническую помощь. Дело шло к середине апреля.

И тогда-то мне попались на глаза следующие газетные строки:

«Вчера делегация граждан, проживающих на Ташмайдане и Палилуле, посетила председателя муниципалитета и имела с ним беседу, продолжавшуюся более часа. Насколько нам известно, речь шла о ките».

Я сразу понял, чем был вызван этот долгий разговор. Итак, тайный недуг стал явным. Теперь его не скроешь, особенно от ближайшего окружения. Кит разлагался, и злостный запах тления досаждал уже обитателям соседних с выставкой домов, хоть и не просочился еще на газетные полосы. Но теперь я мог терпеливо ждать — и я кое-чему научился, — ибо знал, что и это время не за горами и этот час не далек.

Цана с некоторых пор являлась в канцелярию, благоухая духами. Это были крепкие духи иностранных, французских марок, каждый день разные. Она притворялась веселой, но меня не проведешь — я догадывался, что за ее наигранной беспечностью скрывается гнетущая тревога. И вскоре я услышал, как она жаловалась дяде Милошу, нашему архивариусу, в обязанности которого входило выслушивать каждого.

— Господи, — говорила Цана, — ведь он совсем как живое существо, все корчится да вздыхает. Мучает его желудок, так что больно смотреть.

А дядя Милош, сам страдавший желудком, поспешил воспользоваться случаем, чтобы посетовать на свое плохое пищеварение и рассказать в подробностях о новом лекарстве, прописанном ему врачом. Но Цана по праву молодой вовсе не обязана была выслушивать старика.

— Ах, оставьте, — бесцеремонно прервала она его. — Это не имеет никакого отношения к делу. — И вышла из комнаты, а я, с головой зарывшись в бумаги, притворился, что ничего не слышал.

Никогда еще у нас в канцелярии не трудились с таким усердием. Скрипели перья, стучали пишущие машинки, курьер летал из одного отдела в другой, служащие как воды в рот набрали. У всех на языке вертелось одно слово, и каждый, опасаясь, чтобы оно как-нибудь не слетело с уст, держал рот на запоре. И когда оно вдруг сорвалось с моих губ, все находившиеся в комнате разом подняли головы: Цана, дядя Милош, бухгалтер и кассир Йованович, который бросил на меня злобный взгляд и позволил себе цыкнуть:

— Ей-богу, Деспич! И чего вы привязались к этому киту? Что он вам дался, будто на свете ничего другого нет? Заладил — кит да кит. Какого черта вы с ним носитесь? Кит как кит, обыкновенная рыба, может быть несколько большего размера. Все это еще в школе проходили, а теперь нам все уши прожужжали про него, так надо еще, чтобы вы нам покоя не давали.