Эрих Кош - Избранное

Но недолго пришлось мне тешиться размышлениями о судьбах других. В тот же день я получил суровый и горький урок, заставивший меня обратить взоры на свою собственную судьбу.

После длительного перерыва я отправился навестить свою сестру. Захотелось повозиться с маленькой племянницей, но было и другое, сокровенное и более эгоистичное желание — отдохнуть в тихом домашнем уголке, разрядиться после нервного перенапряжения последних дней, которого мне стоило мое решение категорически пресекать всякие попытки заговорить со мной про кита и вообще при мне касаться этой темы. Я расположился возле теплой печки, в кресле, давно уже признанном собственностью «дяди Рады», и наслаждался чистотой и уютом. Но не прошло и получаса, как я непостижимым, непонятным для самого меня образом оказался втянутым в разговор о ките. Обнаружилось это лишь после того, как я в запале случайно задел девочку рукой и она расплакалась. Это меня отрезвило и помогло осознать, что я держал горячую обвинительную речь против целого света, доказывая своей сестре, что только я один прав. Я было рванулся к девочке, желая приласкать и утешить ее, но она разрыдалась еще громче и кинулась к матери, ища защиты. Мне стало ясно, что плакала она не оттого, что я ее ударил; ее испугали непонятные ее детскому разумению ожесточение и ненависть, которыми дышали мои речи. Сестра увела девочку в другую комнату, села напротив меня — умная, красивая, сознающая свое превосходство женщина — и стала читать мне мораль.

— Что с тобой? — говорила она. — Ты как безумный только и знаешь, что твердить про этого кита. Чем он тебе мешает? Я наконец поняла: все дело в том, что ты стареешь. Ты стал консерватором, сухим, желчным, ворчливым консерватором, не способным воодушевиться, загореться чем-нибудь. Увлечься без памяти. Консерватором, который только и мечтает о том, чтобы все вокруг остановилось, окаменело, которому претит все новое, потому что новое напоминает, что его дни уходят, меняются времена и люди тоже. И ты борешься не против кита, не против моды, истерии и заблуждений, милый мой, ты защищаешь тишину, покой, неподвижность; старческий покой и мертвую неподвижность. Себя защищаешь, братец мой, себя!

Этого еще недоставало! Отеческих наставлений о том, что, не противясь неминуемому приходу старости и смерти, следует искать омолаживающего растворения в других, в нем черпать силы и бодрость и находить обновление.

— И наконец, позволь узнать, — продолжала сестра, — кто дал тебе право предписывать людям, как им жить? Что делать, как развлекаться, кого любить? И хороша бы была эта жизнь, если бы ее регламентировал такой черствый, твердокаменный сухарь, как ты. Да я бы первая отказалась от жалкого существования, лишенного радостей, волнения, перемен и потрясений.

У меня не было ни сил, ни охоты за себя постоять. Я ушел скрепя сердце, несчастный, неп о нятый, чтобы не далее как на следующий день услышать от Десы такие же упреки.

Муж Десы находился в отъезде, и мы чувствовали себя в полной безопасности. Я совсем по-домашнему завалился на диван и намеревался было снять пиджак и ботинки, когда из кухни, неся кофе на подносе, появилась Деса и сказала, что нечего мне разоблачаться, потому что мы отправляемся сейчас же смотреть кита. Ей, видите ли, удалось раздобыть два билета.

— Я так рада, — говорила она. — В кафе показываться нам опасно, зато мы прогуляемся до Ташмайдана. В толчее нас никто не заметит, а если даже кто-то и увидит, мы могли случайно встретиться. Мне так хочется хоть когда-нибудь вырваться с тобой из этих стен и побыть на людях!

Как мило с ее стороны сказать мне такие слова! Я благодарен ей также и за то, что она испытывала подобные чувства, но откуда взяла она билеты, спрашивал я себя, а поскольку верность и постоянство не были сильной стороной ее характера, то опасался, что Деса получила билеты не слишком желательным для меня способом, и принять их, конечно, не мог. Кита я тоже смотреть не хотел, однако не решался прямо ей сказать, не надеясь, что она поймет, а объяснять все с самого начала было невмоготу. И потому использовал билеты для ревнивых подозрений и упреков. Она, чертовка, искусно отбивала мои атаки. Билеты достала ей приятельница, а тут уж ни к чему не придерешься. Я только того и добился, что испортил настроение ей и, разумеется, себе. Дело дошло до ссоры и крепких слов. Скверной ссоры и скверных слов. Я заявил ей, что она бессовестная женщина и подколодная змея; она обозвала меня тряпкой. После войны все вышли в люди, а я — ни тебе директор, ни начальник — жалкий мелкий чиновник, канцелярская крыса. Вечно ношусь с какими-то глупыми выдумками, а люди тем временем делают карьеру и преспокойно обходят меня. И что я ей могу предложить, чтобы рассчитывать на ее верность? Кто я — такой раскрасавец или уж очень молодой, располагаю машиной, или получаю посылки из-за границы, или перекупщик, или спекулирую на черной бирже и не знаю, куда деньги девать? Если бы я слушался ее и извлекал из жизни хоть какую-нибудь пользу для себя, как это делают другие, и если бы, в конце концов, действительно ею дорожил, то давно придумал бы что-нибудь, чтобы вытащить ее из этого кошмара и освободить от ненавистного мужа… Она плакала, но, увидев, что я застегиваюсь, кинулась удерживать меня, однако и для моего непритязательного вкуса всего сказанного было более чем достаточно. Я отстранил ее весьма бесцеремонно и вышел, хлопнув дверью. Таким образом, и с этим было покончено.