Эрих Кош - Избранное

Моя хозяйка оказалась первой жертвой. Прошло уже более десяти дней, а она так и не видела кита. Наша улица дважды ходила на экскурсию, но билеты доставались узкому кругу лиц. Часть билетов шла членам организационного комитета и их более или менее разросшимся семействам. Несколько билетов перепало пенсионерам, но моя хозяйка представляла частный сектор и всякий раз возвращалась домой с пустыми руками.

Сквозь сон я невольно слышал, как за стеной хозяйка изливала обиду своей квартирантке:

— Допустим, я частный сектор и опять же, по-ихнему, оппозиция, но ведь я равноправный гражданин, и они не имеют права лишить меня этого. Должен же человек что-то видеть. Это его законное право, право гражданина. И вообще, с какой это стати они его присвоили себе? Не их это собственность, не их изобретение. Родом он не наш, значит, и не наш подданный — не с нашим паспортом сюда приплыл. Да разве в наших условиях мог бы он этакий вырасти и выгуляться? Вон он сразу голову потерял, едва сюда сунулся, а ведь силища-то какая! Настоящий кит, что же тогда нам говорить, обыкновенным гражданам, частному сектору!

В этом духе моя хозяйка могла разглагольствовать хоть два часа подряд. Но, сознаюсь, я все время ее слушал затаив дыхание. Будь я менее щепетилен, я бы мог записать ее высказывания, которые произносились в запале, в четырех стенах и, естественно, не предназначались для посторонних ушей. При желании их можно было бы употребить ей во зло, но это не входило в мои намерения — я единственно хотел их использовать в своих целях, в борьбе против кита.

Дня два или три спустя хозяйкиной жилице посчастливилось получить на работе билет, и, пока она собиралась, между ней и хозяйкой вспыхнула перепалка. Я ждал, что наша застенчивая, робкая барышня, напоминавшая собственную тень и обитавшая здесь без прописки, а только по договоренности с хозяйкой, быстро сдастся. Но ничуть не бывало, — барышня обнаружила изворотливость и решимость; словно ребенок, которого уговаривают отдать драгоценную вещицу, случайно попавшую в его руки, она не поддавалась обольщениям и уговорам.

— Вы же сами, госпожа Стако, говорили, что такое увидишь раз в жизни! — отбивалась барышня, и напрасно хозяйка старалась убедить Цицу в том, что она-де еще молода и успеет вдоволь на китов насмотреться, да и вообще-то киты, видимо, куда чаще заплывают в наши воды, чем мы воображаем, и потом, членам профсоюзов наверняка дадут билеты для повторного осмотра кита, а если нет, так она, хозяйка, получит билет и вернет ей долг. Однако барышня искусно оборонялась, употребляя при этом единственное оружие недалеких, униженных и слабых — хитрость.

— Поверьте, я охотно сделаю для вас все на свете, но это просто невозможно. При всем моем желании невозможно! — твердила Цица, и мне представлялось, как она стоит, припертая спиной к стене, с билетом, хранящимся в недрах декольте, оберегаемого прижатыми к груди руками, готовая в случае нападения обороняться, кусаться, царапаться, звать на помощь. Хозяйка не отступалась. Они боролись за право увидеть кита, как за любовника две соперницы, не поделившие любовное письмо, спрятанное у одной за вырезом платья. Я приготовился вскочить с постели и броситься по первому зову на выручку Цицы, не потому, что она представляла собой слабую сторону и не из чувства симпатии к ней. Нет! Я считал свою хозяйку одним из главных зачинщиков всей этой кутерьмы с китом и с помощью Цицы хотел ей отомстить. Я стал опасаться, как бы барышня не сдалась, но в последний момент ей на ум пришла отговорка, которой по глупости своей она не воспользовалась сразу.

— Да и не могу я вам дать свой билет! — взвизгнула Цица. — Билет именной, а при входе проверяют документы. И кроме того, я иду со своим отделом! Надеюсь, вы не хотите, чтобы у товарищей создалось впечатление, будто мне до него нет дела.

Очевидно, хозяйка поверила, так как перестала упорствовать. Из-за стены до меня доносились запоздалые всхлипывания Цицы и хриплое дыхание хозяйки, переводившей дух, словно борец после упорной схватки. Затем Цица ушла, а хозяйка бросила ей вслед: «Ну хорошо же, хорошо!» — прозвучавшее самой страшной угрозой. Это был полный разрыв. Крушение всех надежд.

И в самом деле.

Хозяйка худела и таяла на глазах. Ее сжигал внутренний огонь. Теперь она редко сидела в холле, забросила свое шитье, да и заказчики куда-то исчезли. Обрезки на столе покрылись пылью, а выкройки пожелтели и свернулись. С Цицей она разговаривала сквозь зубы. О ките даже и не спрашивала. И каждый день ходила на Ташмайдан, надеясь перекупить билет, ибо поговаривали, что нашлись бессовестные субъекты, которые наживаются на ките, перепродавая билеты втридорога. Но то ли слухи были ложны, то ли хозяйка недостаточно ловка или цены на билеты оказались ей не по карману — так или иначе, но однажды она постучалась и в мою дверь.