Сол Беллоу - Герцог

Он пришел к заключению, что жена Нахмана умерла. Видимо, так. Худенькая, длинноногая девушка с темными синусоидами бровей и дугообразным большим ртом покончила с собой, и Нахман потому и убежал (кто его осудит?), что пришлось бы все рассказать Мозесу. Бедняжка, бедняжка, теперь, значит, и она на кладбище.

Зазвонил телефон — пять, восемь, десять звонков. Герцог взглянул на часы. Поразительно: около шести часов. Куда девался целый день? Телефон звонил, бил прицельно. Он не хотел брать трубку. Но брать надо — он какой-никакой отец двоих детей. Он протянул руку и услышал Рамону, нетерпеливые нью-йоркские провода донесли ее веселый голос, звавший наслаждаться жизнью. И не простое наслаждение сулилось, но метафизическое, трансцендентальное, равнозначное разгадке существования. В этом вся Рамона — не заурядная сенсуалистка, но теоретик, жрица в испанском костюме американского кроя, цветочница с прекрасными зубами, румяная, с копной густых, курчавящихся, волнующих черных волос.

— Алло, это Мозес? Какой это номер?

— Комитет помощи армянам.

— А, Мозес! Это ты!

— Из твоих знакомых я один такой старый, что помню Комитет помощи армянам.

— В прошлый раз ты назвался городским моргом. Наверно, ты повеселел. Это Рамона…

— Узнал. — У кого еще такой очаровательно-заморский, с порхающими верхами голос? — Госпожа испанка.

— La navaja еn la liga.

— Я забыл, какие бывают ножи, Рамона.

— Ты определенно в хорошем настроении.

— Намолчался за день.

— Я собиралась позвонить, но в магазине минуты свободной не было. Где ты был вчера?

— Вчера? Где я был… Надо вспомнить…

— Я думала, ты дал деру.

— Я? С какой же стати?

— То есть ты не собираешься сбегать от меня?

Сбегать от душистой, сексуальной, великодушной Рамоны? Да никогда в жизни. Рамона прошла ад содомский и постигла серьезность наслаждения. Когда мы, цивилизованные существа, станем поистине серьезны? — говорил Кьеркегор. Только познав ад досконально. В противном случае гедонизм и легкомыслие сделают адскими все наши дни. Впрочем, Рамона не признает никаких грехов, кроме одного: грех перед телом, истинным и единственным храмом духа.

— Ты же уезжал вчера из города, — сказала Рамона.

— Откуда ты знаешь, ты приставила ко мне детектива?

— Мисс Шварц видела тебя на Большом Центральном с чемоданом в руке.

— Какая мисс Шварц — маленькая такая, из твоего магазина?

— Она самая.

— Скажите пожалуйста… — Герцог был не расположен продолжать этот разговор.

Рамона сказала: — Наверно, какая-нибудь красотка напугала тебя в поезде, и ты вернулся к своей Рамоне.

— А-а… — сказал Герцог.

Постоянный ее мотив: она в силах сделать его счастливым. Вспоминая сейчас ее пьянящие глаза, крепкую грудь и коротковатые ладные ножки, ее лукаво-обольстительные ужимки Кармен и постельную сноровку (посрамляющую невидимых соперниц), он решил, что она не преувеличивает своих возможностей. Факты подтверждают ее заявку.

— Говори: убегал? — сказала она.

— Чего ради? Ты изумительная женщина, Рамона.

— Тогда ты очень странный, Мозес.

— Да уж, таких странных поискать.

— Хорошо, я не ударяюсь в амбицию и ничего не требую. Жизнь научила меня смиряться.

Герцог закрыл глаза и поднял брови. Вот оно, начинается.

— Наверно, это образование внушает тебе чувство превосходства.

— Образование! Да я ничего не знаю…

— Твои свершения. Ты есть в «Кто есть кто». А я всего-навсего лавочница, мелкая буржуазия.

— Ты сама не веришь тому, что говоришь, Рамона.

— Тогда почему ты устраняешься и вынуждаешь меня охотиться за тобой? Я так понимаю, ты должен вести игру. После больших неприятностей я так и делала, чтобы внутренне окрепнуть.

— Спесиво мыслящая глупость, обывательщина…

— Ты о ком?

— О себе — о ком же еще?

Она продолжала: — А когда возвращается уверенность в себе, узнаешь простую силу простых желаний.

Умоляю, Рамона, хотелось сказать Мозесу, все у тебя есть: прелестная, душистая, сексуальная, шелковая. Но не надо нотаций! Ради Бога, Рамона, — прекрати! Но она все говорила. Герцог поднял глаза к потолку. Пауки серьезнейше обработали лепнину — что твои рейнские берега, только вместо гроздий винограда свисают капсулы с мухами.

Я сам навлек это на себя, поведав Рамоне свою жизнь — как из ничтожества я восходил к полному краху. Но когда человек напорол множество ошибок, он обязан прислушиваться к замечаниям друзей. Таких, как Сандор, горбатая крыса. Или Валентайн, помешавшийся на собственном величии моралист и пророк израильский. К таким настоятельно велят прислушиваться. Лучше нахлобучка, чем ничего. Хоть не так одиноко.