Сол Беллоу - Герцог

В таком виде он предстал в темной кухне на Наполеон-стрит. Мы были все в сборе. Стоял пасмурный март, да и вообще свет не баловал это помещение. Пещера и пещера. И мы как бы пещерные люди. — Сара! — сказал он. — Дети! — Он показал порезанное лицо. Развел руки, чтобы мы увидели клочья одежды и белое тело под ними. Вывернул пустые карманы. Кончив показывать, он заплакал, и мы все заплакали вокруг него. Для меня было невыносимо, чтобы кто-то поднял злую руку на него — на отца, на святое, на короля. Для нас он, конечно, был король. У меня захолонуло сердце от такого ужаса. Любил ли я еще кого-нибудь так же?

Потом папа Герцог рассказал, как все было.

— Они поджидали нас. Перегородили дорогу. Стащили нас с повозки. Все отобрали.

— Зачем ты защищался? — сказала мама Герцог.

— Все, что у нас было… Все, что я набрал взаймы…

— Тебя же могли убить.

— Они закрыли лица платками. Мне кажется, я узнал…

Мама была не в силах поверить. — Ландслайт [143] 3емляки ( идиш ). ? Не может быть. Евреи не поступят так с евреем.

— Нет? — закричал папа. — Почему — нет! Кто сказал — нет! С какой стати им не поступить так!

— Только не евреи! — сказала мама. — Никогда. Никогда! Они не решатся на это! Никогда!

— Дети, не надо плакать. Бедный Воплонский, он еле забрался в постель.

— Иона, — сказала мама, — тебе надо бросать все это.

— А чем жить? Ведь надо жить.

Он стал рассказывать свою жизнь — с детства до сегодняшнего дня. Рассказывая, он плакал. Четырех лет его отдали учиться, взяли из дому. Кормил вшей. В йешиве мальчиком жил впроголодь. Стал бриться, заделался европейцем. Юношей работал у тетки в Кременчуге. В Петербурге по подложным документам десять лет вкушал призрачное счастье. Сидел в тюрьме с уголовниками. Бежал в Америку. Голодал. Чистил конюшни. Побирался. Жил в вечном страхе. Вечный должник — а балхойв. Спасается от полиции. Берет в жильцы пьяницу. Жену превратил в прислугу. И теперь вот что принес домой детям. Вот что имеет им показать — клочья одежды и синяки.

Закутанный в дешевую пеструю рубаху Герцог предавался размышлениям, туманящим глаза. Под босыми ногами лежал половичок. Локти уперлись в хрупкий стол, голова понурилась. Всего несколько строк написано Нахману.

Эту историю Герцогов, думал он сейчас, я выслушивал, наверно, раз десять в году. Иногда рассказывала мама, иногда он сам. Так что науку беды мы проходили всерьез. Тот крик души для меня и сейчас не пустой звук. Он теснит грудь, перехватывает горло. Хочется открыть рот и выпустить его наружу. Но все это древнее — да-да, это еврейские древности, идущие от Библии, от библейского понимания личного опыта и судьбы. То, что принесла война, упразднило папины претензии на исключительность его страданий. Были приняты куда более жесткие критерии, в очередной раз окончательные критерии, безразличные к личностям. Усердно и даже радостно излился человеческий дух в этот параграф разрушительной программы. Стоит ли помнить эти частные истории, старые были про старые времена. Я помню. Обязан. А кто еще — кому это важно? Миллионы, сонмища людей погибают в ужасных муках. Духовное же страдание им ныне заказано. Личность хороша лишь для юмористической разрядки. А я все так же прикован к папиной боли. Как говорил о себе папа Герцог! Другой без смеха не будет слушать. Сколько достоинства было в его «я».

— Тебе нужно бросать это, — плакала мама. — Бросать.

— И что я тогда буду делать? Работать в похоронном бюро? Как семидесятилетний старик? У которого только и есть сил, что присесть к смертному одру? Это — я? Мыть покойников? Я? Или пойти на кладбище и за грош пристроиться к плакальщикам? Читать Эл молэ рахамим [144] Боже милостивый — начало заупокойной молитвы ( др.-евр. ). — я? Да пусть земля разверзнется и поглотит меня.

— Пойдем, Иона, — ровным, увещевающим голосом говорила мама. — Я поставлю тебе компресс на глаз. Приляжешь.

— Как я прилягу?

— Тебе нужно.

— Что детям будет есть?

— Пойдем, тебе нужно прилечь. Сними рубашку.

Она молча сидела рядом. Он лежал в серой комнате на железной кровати, укрытый стареньким красным русским одеялом, — красивый лоб, ровный нос, каштановые усы. И как тогда из темного коридора, так и сейчас эти люди перед его глазами.

Нахман , снова начал он и прервался. Куда он собирается писать Нахману? Лучше дать объявление в «Вестник Виллиджа» [145] Ежедневная газета-таблоид, основана в 1955 г. в Гринич-Виллидже. . И если на то пошло, куда слать все остальные письма?