Манес Шпербер - Как слеза в океане

— Вы прекрасно знаете, Ильминг, что все это — пустые слова, что мир вам никогда завоевать не удастся. Нам, немцам, иногда удавалось выигрывать войны, да и то изредка, но покорять чужие народы нам не удавалось никогда. Разве это мы разгромили Римскую империю? Кому нужны ваши байки про древних тевтонцев! Римляне всякий раз били нас, когда у них находилось время отвлечься от своих гражданских войн. И погибли они не из-за нас. Ваши доблестные германцы, эти наши предки, были только коршунами, прилетавшими клевать падаль. Разбить мир вдребезги — что ж, это у вас, наверное, получится, но создать единый всемирный германский рейх — никогда. Вспомните, Ильминг, ведь на фронте мы были неплохими ребятами, мы в чужой стране не грабили, а наводили порядок, и действительно старались сделать из тамошнего гнилого мира хорошее немецкое дело. И как же нас ненавидели! Неужели вы это забыли, Ильминг? Если нам, коммунистам, не удастся свалить вас, пока вы не развязали новой войны, чтобы превратить весь мир в такой немецкий механизм, то вы столкнете немецкий народ в самую страшную пропасть.

— Мой слух воспринял ваши слова, — перебил его Ильминг, — но сердце их отвергло. Я рассказал вам о делах, которые мы готовим. Вы же пророчите события, которых не можете ни отдалить, ни приблизить. И обращаетесь вы не по адресу — бедный немецкий бюргер, ночью, испуганно и нежно думающий о своем народе! Уже двадцать лет вы готовите нам — правда, без надежды на успех, и это очко в вашу пользу, Зённеке, — кровавую гражданскую войну, а теперь вдруг боитесь крови. Какое странное преображение, геноссе!

— Пожертвовать ногтем на мизинце ради империалистической войны — это слишком много, пожертвовать десятью миллионами людей ради победы мировой пролетарской революции — это достойно, это имеет смысл. Видите ли, Ильминг, все дело в том, какую цель перед собой ставишь.

— Меня ваша цель не привлекает, к тому же она неосуществима. Поглядите на ваш любимый Советский Союз, — возразил Ильминг. — Впрочем, в одном мы с вами согласны — мы, живущие здесь, и вы, живущие там: цель оправдывает все. В этом-то все и дело. И тут уж, будьте уверены, синица в моей руке споет лучше вашего журавля. И споет скоро! — Какое-то мгновение Ильминг, казалось, смаковал нехитрый каламбур. Торопливо, точно стремясь скорее избавиться от этой мысли, он начал таинственно, но в то же время красноречиво рассуждать о будущей непобедимой мощи германского воздушного флота. Этот предмет, казалось, доставляет ему прямо-таки физическое наслаждение. Он скорее пел, нежели говорил. Его сообщение, что он теперь учится водить самолет и уже делает заметные успехи, звучало как нежное признание в любви, и неприличной игрой слов показалась фраза: — Вы, Зённеке, все время старались вмешаться в историю снизу. Но решения приходят сверху. Да, сверху!

Войну они развяжут, и мы не сможем им помешать. Мы слишком слабы и долго еще будем слабы, подумалось Зённеке. Он уже почти не слушал Ильминга. Во второй раз за сегодняшний день им овладели воспоминания. Снова он, задыхаясь, лежал в снарядной воронке, на зубах комок осклизлой земли, — как она попала в рот, он не помнил. Тогда ему казалось, что прежняя жизнь ушла навсегда, что ее никогда не было, что солнце никогда не светило, а сам он с рождения только и делал, что бежал, спасая свою жизнь, один на один с опасностью, настолько вездесущей, что никто уже не помнил, с чего она началась.

Зённеке встал, было уже поздно, а он еще ночью хотел писать отчет, в доме Ильминга он был застрахован от всяких неожиданностей, и сюда к нему должен был прийти Йозмар. Теперь ему все было предельно ясно: нужен единый рабочий фронт — любой ценой, пока не поздно. Нужно предостеречь весь мир. Пока наши любители «вот что» спорят об истинном смысле того или иного из своих и без того слишком длинных постулатов, эти здесь уже строят самолеты, способные класть бомбы одна в одну, пикируя с высоты 4000 метров. Скоро им там, за границей, расхочется острить по поводу того, сколько парадных мундиров висит в шкафу у бывшего капитана авиации Геринга.

Черный мундир шел Йозмару. Вот так хотелось бы выглядеть многим — настоящий хозяин мира, о котором мечтает Ильминг, мешающий в одну кучу любовь к мужчинам и мировое господство.

— Все в порядке? — спросил Зённеке. Он был рад видеть Йозмара. То, что тот до сих пор всегда возвращался, тоже было чудом. Сколько ребят, выполнявших его поручения, не возвращались никогда.