Манес Шпербер - Как слеза в океане

— И это наверняка не противоречило бы решениям партии.

— Ты прав, он бы такого не допустил. Но он не допустил бы и гибели человека, которого можно спасти.

— В Берлине Вассо сказал мне, что коммунисты не знают жалости.

— Не знают жалости? — переспросила Мара. — Он так сказал? Возможно. Ты когда-нибудь сидел в тюрьме?

— Нет.

— Заключенному не нужна наша жалость, ему нужно наше присутствие, даже если он сидит в одиночке. Ему нужно знать, что, если где-нибудь, когда-нибудь появится малейшая возможность помочь ему выбраться на свободу, товарищи ее не упустят.

Подошла довольная тетушка:

— Итак, у нас нынче званый ужин. За столом будет шестнадцать человек, придут окружной судья, доктор, начальник тюрьмы, все с дамами и дочерьми. Вот увидишь, Бетси, все будет прелестно.

Наутро в газетах появилось сообщение, что подследственный Хрвойе Бранкович, направлявшийся под конвоем к месту заключения, предпринял попытку к бегству и был ранен конвойными. Он скончался от ран. О том, где это произошло, не было сказано ни слова.

— Извините, можно взять газеты? — спросил незнакомец на ломаном немецком языке. Не дожидаясь, пока Йозмар ответит, он склонился над кипой газет, только что оставленных официантом на стуле, и начал в ней рыться. Перебирая их, он слегка наклонил голову и произнес так тихо и быстро, что Йозмар скорее догадался, чем понял: — Читайте дальше вашу газету, пока я буду говорить. Немедленно идите к Дойно. Опасность, большая опасность. Возьмите все ваши бумаги, деньги, паспорт. Благодарю вас! — добавил он громко, медленно выпрямился и сказал: — Я скоро верну газеты.

До квартиры приятеля, у которого жил Дойно, было недалеко. По дороге Йозмар несколько раз обернулся, но слежки не было.

Ему сказали, что Дойно еще спит. Попросили подождать в гостиной. Там он обнаружил Карела, который радостно его приветствовал. Йозмар подумал даже, не успел ли Карел с утра уже где-нибудь пропустить рюмашку.

— Что, испугался, Гебен? — спросил Карел и снова добродушно улыбнулся.

— Испугался? Чего? Что случилось?

— Сегодня утром арестовали того официанта, помнишь, из твоей гостиницы. Не уверен, что он выдержит, в последнее время он сильно нервничал, так что мы все равно собирались отстранить его от работы. Но даже если он будет держаться, тебе здесь оставаться опасно. Полиция быстро сообразит, что он вступил в контакт кое с кем из приезжих, и начнет рыскать в гостинице. Так что самое позднее завтра, а возможно, и сегодня вечером они тебя вычислят. Тебе нужно немедленно уехать. Только не поездом, это уже опасно. Лучше на машине добраться куда-нибудь поближе к границе, а дальше пешком через горы — там не высоко, часа три ходу, и ты уже на той стороне.

— Да, — протянул Йозмар, — но я хотел встретить здесь Первое августа. Очень важно, чтобы я видел все наши мероприятия своими глазами.

— Зачем? То есть, конечно, это было бы хорошо, но мы и сами вам подробно все сообщим. Да и потом, это все равно невозможно. Я отвечаю за твою безопасность.

— Может быть, я уеду куда-нибудь в другой город, пережду там пару дней, нигде не объявляясь, а потом уже пойду через границу?

— Нет, это тоже слишком опасно. Вот, пусть Дойно тебе подтвердит.

Дойно, очевидно, только что поднялся с постели; Карел рассказал все и пообещал к вечеру узнать побольше. Теперь главное — вывезти отсюда Йозмара. Нужно найти абсолютно нейтрального человека с машиной, который взялся бы довезти его до озера у границы. Это будет нетрудно сделать, потому что в конце дня туда поедут многие из представителей городского «света»: сегодня суббота, и они едут к своим женам, отдыхающим на лоне природы.

Дойно согласился, что Йозмару надо уехать. Он пообещал сделать все, что для этого нужно.

Дорога была плохая; чем дальше они удалялись от города, тем утомительней становилась поездка. Впрочем, доктор, видимо, доверял своей старенькой машине, да и скорость она развивала вполне приличную.

— Теперь все время будет подъем. Жаль, что уже темно: места здесь красивые.

— Да, — согласился Йозмар. Он чувствовал себя усталым и разбитым. Будь дорога хоть чуточку получше, он мог бы поспать. Кроме того, он не знал, о чем разговаривать с этим человеком, который первые два часа упорно молчал, и даже, как показалось Йозмару, враждебно молчал. Немного погодя доктор опять заговорил:

— За что я уважаю Фабера, так это за честность. Он ведь мог не говорить ничего, мог сказать, что вы едете поразвлечься. Я бы, конечно, не поверил и отказался. Но тут я при всем желании не мог ему отказать. Что ж, будем надеяться, что все сойдет благополучно.