Манес Шпербер - Как слеза в океане

— Добрый вечер, — сказал он. — Не знаю, помните ли вы меня. — Она долго смотрела на него, стараясь вспомнить, потом достала ключи из сумочки.

— Здесь мало света, я не могу вспомнить.

— Мы с вами не были знакомы, я — ваш сосед напротив, точнее был им, я уже два года как не живу здесь.

— Ах, это вы. — Она улыбнулась, это уже неплохо. Он быстро сказал:

— Можно, я поднимусь к вам? Я понимаю, это звучит странно, но мне это очень важно.

Женщина сделала полшага к нему, взглянула ему в глаза и спросила:

— Потеряли работу, из квартиры вас вышвырнули и два дня не ели.

— Нет, все гораздо хуже.

— Пойдемте! — сказала она.

Проведя его прямо в комнату с балконом, она каким-то бесшабашным движением скинула с головы шляпку, но пальто не сняла, поэтому он тоже не решился раздеться.

— Терпеть не могу тайн, даже если речь идет о моих друзьях, и уж тем более — о мужчинах, которые любят подглядывать, как я загораю, и лишь много лет спустя решаются зайти познакомиться. Что с вами случилось? Я знаю, что вы — инженер, ваша фамилия — Гебен, вы в разводе: я разузнала это, когда вы так неожиданно уехали отсюда.

— Да, моя фамилия Гебен, значит, вам это известно.

— Да, так что же?

— Я ранен, задета рука, то есть плечо.

— А в больнице, у врача, вы были?

Он покачал головой.

— Почему же? И что я могу для вас сделать? — Он не успел придумать, что ей скажет, теперь же в голову ничего не приходило. Надо переждать, передохнуть тут хоть немного в безопасности, а потом он что-нибудь придумает.

Женщина встала, бросила пальто на диван, подошла и внимательно взглянула на него:

— Вы скрываетесь?

Он кивнул.

— От полиции?

— Да, — сказал он хрипло.

— Я читаю газеты — это вы тот преступник, которого разыскивает полиция?

— Нет.

— Хорошо, ложитесь пока спать. Расскажете все завтра.

Она принесла подушку и одеяло. Лег он прямо тут, на диване.

Разбудил ее его стон. Она зажгла ночник, склонилась над ним: он спал. Лоб был покрыт потом, его лихорадило. Спал он одетым, только пиджак повесил на спинку стула. Плечо и левый рукав рубашки были в крови.

Она осторожно пододвинула к дивану стул и села. Он стонал, но не шевелился; лежал он на спине, вытянувшись во весь рост. Лицо его на мгновение искажалось гримасой боли, но потом гримаса исчезала, и вновь это были ясные, хорошие черты молодого лица.

Что же он натворил, гадала женщина, почему скрывается именно у меня? Приди он два-три года назад, все было бы гораздо проще. Я не ждала его, но мне было бы любопытно узнать, убедиться, умеет ли что-нибудь этот сосед с четвертого этажа в доме напротив, кроме как глазеть на мои голые ляжки.

Молоденькая девушка могла бы влюбиться в это лицо, не зная, что мужчины с такими лицами редко бывают хорошими любовниками. Они хотят, чтобы их жалели. Женщина должна относиться к нему, как мать, как задушевная подруга или что-нибудь в этом роде. Или, как она теперь, изображать сестру милосердия.

Она заглянула в карманы его пиджака. Бумажник, пачка банкнотов по сто марок. Портмоне с деньгами помельче, бумажки и монеты по отдельности. Записная книжка, но в ней — не адреса, а столбцы каких-то цифр. И какие-то странные знаки. Еще одна записная книжка, нет, какая-то необычная нотная тетрадь, наполовину заполненная. Песня? Под нотами — слова: «Я одинок, и обо мне чужие женщины роняют слезы».

Чужие женщины роняют слезы — ерунда, а звучит неплохо. Музыку он, наверное, сочинил сам, а слова — кто-нибудь другой. Сам-то он не похож на человека, по которому плачут чужие женщины. Я для него — чужая и не плачу, я вообще никогда не плакала о мужчинах.

Но в тот самый момент, когда она думала это, где-то в глубине души у нее возникло странное щемящее чувство. Что же это такое? — спросила она себя, наклоняясь чуть-чуть вперед и глядя на кровавое пятно, засохшее на рубашке этого чужого мужчины. И она вдруг с необычайной ясностью поняла: этот чужой мужчина, лежащий здесь перед ней, попал в крайне тяжелое положение, и она единственный человек на свете, который может ему помочь. Ему, слава Богу, нужна не любовь, не эта старая игра, вечно одна и та же, начинающаяся как полет в поднебесье и заканчивающаяся забытыми пижамными штанами, страхом забеременеть или абортом да еще дурацкой ложью, всегда сопровождающей расставание. Ему нужны слезы чужой женщины. А ей уже тридцать восемь лет, и ждать от жизни, в общем-то, больше нечего. Она понимала, что выбор зависит от нее. Она может отказать ему от дома, когда он проснется, и распроститься с ним навсегда, может оставить у себя, стать заботливой подругой, матерью, а потом, когда он поправится, снарядить его в дорогу. Может попытаться и впрямь подружиться с ним, чтобы тем самым начать новую жизнь — пусть поздно, но ведь шанс еще есть, несмотря на возраст, несмотря на всю прежнюю жизнь. Она всегда жаждала быть желанной. И уступала, чтобы лишний раз убедиться, что желанна. Сейчас, раздумывая о своем выборе, она еще не сознавала, что с ней происходит нечто новое, что ей хочется уступить и что вдруг ей стало совершенно безразлично, желанна она или нет.