Манес Шпербер - Как слеза в океане

Значит, Эди умел быть и терпеливым, умел ждать.

В какой-то иной связи он с уважением отозвался о тех немногих коммунистах — их на всем свете наберется, наверное, несколько сотен, — что готовы, не торгуясь, заплатить за свою страсть самую высокую цену. И хотя он, чтобы не обидеть друга, явно старался выбирать выражения, но все насмешливее говорил о коммунистических партиях с их политикой насилия и сектантской ограниченностью. Он, правда, критиковал и социалистические партии, даже издевался над ними, но с социалистами он сотрудничал, читал для них лекции, помогая создавать медсанчасти в их боевых отрядах. Когда Йозмар после долгих колебаний предложил ему помогать коммунистическому подполью на Балканах, Эди это предложение не отклонил. Он только поставил одно условие:

— Передай ответственным товарищам, пославшим тебя ко мне, что я готов помогать им в любых делах — тех, конечно, которые согласуются с моей совестью, — при одном предварительном условии. Условие такое: там, в России, живет человек, которого я считаю талантливейшим биологом и к тому же благороднейшим человеком из всех, кого я когда-либо видел. Они сослали его в какую-то вонючую дыру. Там он погибнет. Пусть его отпустят, пусть разрешат ему хотя бы несколько месяцев пожить за границей — ему это срочно необходимо, я это знаю наверняка. Политикой этот человек не занимается, так что властям нечего его опасаться, это я тоже знаю наверняка. Если они его выпустят, то и я буду «помогать» вам. Зовут этого человека Иван Горенко. В соответствующих инстанциях безусловно найдется его дело.

— Я посмотрю, что тут можно сделать. Но ты все равно — наш, ты по эту сторону баррикады, а не по ту, — с уважением сказал Йозмар.

— А если я ни по ту и ни по эту сторону?

— Так нельзя. В тебя будут стрелять с обеих сторон и убьют дважды.

— А если я и в этом случае предпочту быть убитым, лишь бы не стрелять самому?

— Но ты ведь этого не предпочтешь! Тебе тоже хочется жить и быть счастливым. Разве не так, Эди?

— Возможно, кто знает. А возможно, и нет. — И он снова вытянул руки.

Судя по всему, мать Эди была активным членом каких-нибудь благотворительных обществ. Йозмар обнаружил в нем одну филантропическую черту: он на удивление хорошо знал все тонкости печального быта бедняков. Он подробно рассказывал о них, демонстрируя Йозмару жилые дома для рабочих, созданные социалистической городской управой, расхваливая их достоинства. Когда же Йозмар, не выказав особого интереса, назвал эти дома очередным очковтирательством реформистов, Эди схватил его за плечи и хорошенько встряхнул.

— Если бы ты знал, как вы мне надоели, честные обманщики! Современники должны у вас жить в грязи и подыхать по вашему приказу, чтобы внукам достался рай земной. Но ведь и мы — тоже внуки. И прадеды наши тоже уже были внуками, так что позаботились бы вы лучше о нашей короткой жизни здесь, на земле, а не о рае для внуков, — он, скорее всего, вообще не настанет, если вы будете продолжать в том же духе.

Эту остроту про внуков Йозмар чисто случайно прочел где-то совсем недавно, да, теперь он вспомнил — в статье одного венского театрального критика. То, что Эди воспользовался ею в качестве серьезного довода, доказывало лишь, что сам он — человек несерьезный. Чего же он ждет тогда от встречи с рабочим, секретарем социалистической партии, жившим в одном из этих домов?

Хофер не был ни неприятен, ни глуп — тем мучительнее было с ним спорить. Речь зашла о плебисците, устроенном нацистами, чтобы свергнуть социалистическое коалиционное правительство Пруссии. Коммунисты сначала осудили его как наглую провокацию, но буквально с каждым днем их позиция менялась, и в результате они объявили, что долг каждого рабочего — присоединиться к нацистам и проголосовать за свержение правительства. Йозмар разъяснял Хоферу, что социалисты — это предатели, социал-фашисты, а потому — главные враги рабочего класса. Эди все время хотелось вмешаться, но он не стал этого делать. У него вошло в привычку доводить любой эксперимент до конца. Неожиданное появление маленького светло-рыжего человека с веснушчатым лицом, которого Хофер представил как украинского товарища из Польши, только усилило напряженность. Ганс, как назвал его Хофер, тут же включился в спор. Хотя он, конечно же, не подслушивал за дверью, аргументы Йозмара оказались ему известны во всех подробностях. Эди убедился, что Йозмар говорит не своим языком, а пользуется каким-то жаргоном.