Сергей Саканский - Человек-тело

По идее, я должен был бы просто послать Мишу, но я опасался, что он проболтается в магазине, что будет сейчас пить с очень важным господином, который живет в крайней к проспекту девятиэтажке. Или просто убежит от меня с деньгами, полдозы превратив в одну.

Он ждал меня, уверенно сидя на поваленном дереве, устроив ноги среди высосанных пакетов и выкуренных пачек, похожий на Феликса из «Отчаяния».

— Вот и я, твой дядя-доктор, — сказал я, пряча в бороду добрую улыбку.

Впрочем, никакой бороды у меня нет. Я смотрел на него с грустью. Этот жалкий человечек суетился, его руки тряслись не только от природного похмелья, но и от смущения, от страха перед незнакомцем, гостем из чуждой ему жизни, по некой странной прихоти снизошедшего до него, чтобы через несколько минут уйти, вернуться в свой чистый загадочный мир, где уверенные, хорошо одетые мужчины кончиками пальцев держат хрустальные рюмки, а красивые, гордые женщины задирают юбки в кристально чистых сортирах, отдаваясь не ему, не ему…

…Опять подражаю своему объекту, на сей раз — в его ровном, маятниковом ритме, слишком напоминающем обстоятельный половой акт.

— Какие у тебя проблемы? — с участием произнес полубомж Миша, мгновенно повеселев после первого стакана.

— Большие, очень большие проблемы, друг мой химик, — сказал я, сильно надеясь, что мне уже не придется утруждать себя тем, чтобы придумать для Миши какой-то правдоподобный пьяный рассказ.

— Почему же химик? — спросил Миша, чуть поднимая бровь, но было ясно, что его мало интересует, кто и как его может назвать.

— Да так, — сказал я. — Инженер-химик — это очень солидная профессия. Так называют тех, кто сидит «на химии». То есть, срок отбывает не в тюрьме.

Миша рассеянно слушал, глядя на бутылку. Я налил по второму стакану. Белая струйка вещества из перстня невзначай брызнула в белый же пластиковый стакан, словно кто-то в фоновом режиме кончил. Я вспомнил стихи Бродского про гвоздь и струйку штукатурки. Сильные, очень точные стихи. Миша выпил, запрокинув голову и блеснув кадыком. Я смотрел внимательно. Миша потянулся за кольцом колбасы, но задержал руку на весу, закашлялся:

— Блять! Не в то горло пошло.

Его лицо казалось удивленным. Он глянул на меня.

— Отраву нам, что ли, какую подсу… — это было последнее, что я от него услышал.

Глаза его выпучились, вылезли из орбит, как у Шварцнегера [32] Ошибка персонажа. в марсианском кино. Широкое лицо побелело, затем ушло в синь. Он пытался вдохнуть, но уже не мог. Я встал и отошел на два шага, оглянулся по сторонам: никого вокруг. Только клевала под склизким бревном крупная серая птица, которой не было дела ни до чего. Миша повалился на землю, скорчился и вскоре затих. Тихо щелкнул в судороге его руки пластиковый стаканчик. Один его остекленевший глаз все еще продолжал смотреть на меня, ярко блестя на утреннем солнце, поскольку был полон слез.

Я тщательно протер бутылку, удалив свои отпечатки, затем повозил улику в его пальцах, теперь лежащих в траве. Рука трупа была теплой, что показалось мне настолько отвратительным, что я чуть было не сблевнул, как это бывает в кино, в виду какого-нибудь пронзительного трупа. Пахло свежим говном: Миша явно совершил дефекацию в качестве последнего прости. Отделение мочи также имело место: вся его круглая толстенькая задница в коричневых штанах была мокрой.

Я представил, что это не Миша лежит тут, а мой писатель. Именно это с ним и будет происходить: выпьет, оборвется на полуслове. Раньше мне было довольно-таки дискомфортно оттого, что я не увижу, как это будет происходить, я даже подумывал над тем, как бы уговорить Вичку заснять сцену на видео. Теперь, лицезрея [33] Ошибка персонажа. Мишу, я знал, что и из писателя полезет говно, что и из писателя польется моча.

Доказав при помощи инженера-химика жизнеспособность добытого мною вещества, я решил приступить к завершающей фазе операции. Но вскоре мне стало не до писателя вообще, потому что в мою жизнь снова ворвалась Анна.

Нашлись-то мы с нею еще раньше: Вичка мне все уши прожужжала беллетристом Тюльпановым, принесла его читаные книги. Я начал читать и довольно скоро понял, что за кличкой скрывается кто-то из наших. Мне и в голову не пришло все то, что мучило «писателя»: мистическое знание Тюльпанова о подробностях его жизни, совпадение чисел и прочее. Просто я подумал, что кто-то из наших в новые времена стал жолтым [34] Ошибка персонажа. триллеристом. Когда в одном из жолтых триллеров прозвучала история обо мне, о том, как я наловил в Тимирязевском парке майских жуков и принес их в институт, распустил по аудитории и сорвал лекцию, я понял, что Тюльпанов не только из общаги и института, но именно с нашего курса, потому что подробности этой истории знал только тот, кто сидел в это время в аудитории. Когда же Тюльпанов привел номер номера гостиницы, где произошло какое-то там убийство по его сюжету — 1302 — я понял, что это моя Анюта. Ибо ни Кокусев, ни я Тюльпановым не были, а 13 февраля — это была дата их свадьбы.