Эдвард Резерфорд - Париж

Поэтому Эмиль Бланшар молчал.

Себе он говорил, что оберегает семью. Зачем ввергать своих близких в пучину отчаяния раньше срока? Пусть насладятся тем временем, что осталось у них перед тем, как их мир взорвется. Он посвятит всего себя тому, чтобы сделать эти последние месяцы самыми счастливыми в их семейной жизни.

И до определенного момента доктору казалось, что у него это получается. В первый вечер, когда дочка предложила ему партию в карты, он сел за стол и провел за бессмысленным занятием более часа, хотя до сих пор на все подобные просьбы отвечал отказом. Когда сын из-за небрежности порвал свою лучшую куртку, Бланшар улыбнулся сочувственно и сказал, что такое могло приключиться с каждым. С женой он был любящим и заботливым. Через три дня Эмиль почти гордился собой. Несмотря на все свои недостатки, думал доктор Бланшар, в трудную минуту он ведет себя как подобает, и это будут помнить, когда его не станет. Каково же было его удивление, когда в тот же вечер, как только они остались наедине, жена посмотрела на него тревожно и спросила:

– Что случилось?

– Ничего, – ответил он. – Почему ты спрашиваешь?

– Ты какой-то напряженный. И вид у тебя несчастный.

Он чуть не поддался порыву во всем признаться, но вместо этого воскликнул:

– Ничего подобного, дорогая! Времена сейчас нелегкие, тут не поспоришь. Но для меня величайшая отрада в жизни – это жена и дети.

С утра Бланшар удвоил свои усилия.

Миновали сутки, потом еще одни. Каждый день все новые зачинщики заговоров, реальных и воображаемых, представали перед трибуналом, неустанно катились одна за другой повозки от тюрьмы к гильотинам. Но доктор Бланшар продолжал следовать своему плану: расточал в семье улыбки и любовь, скрывая в душе ад.

Почти десять дней прошло после казни Этьена де Синя, когда из Конвента пришла новость: Робеспьер нарушил длившееся месяц затворничество и вернулся, чтобы произнести речь. Но если раньше каждое его слово встречалось бурными рукоплесканиями, то на этот раз случилось невероятное. Бланшар услышал обо всем от адвоката, который оказался свидетелем той сцены.

– Его криками заставили замолчать, – взахлеб рассказывал адвокат. – Больше не желали слушать. Робеспьер зашел слишком далеко. Никто уже не понимал, кого и в чем он обвинит в следующий раз. После того праздника в честь Высшего Существа в Конвенте стали говорить, что он возомнил себя Богом. И у Дантона, знаете ли, было много друзей. Раньше они не смели поднять голову, но не простили Робеспьеру того, что он сделал.

– Но Робеспьер все еще грозный противник, – осторожно заметил Бланшар. – Те, кто заглушил его криками, могут пожалеть об этом.

Однако он ошибся. Потому что днем позже стало известно о еще более поразительном событии. Кто-то, затаивший на Робеспьера злость, пытался застрелить его и ранил в лицо.

И потом это случилось. Возможно, недовольство, исподволь копившееся в людях, выплеснулось бы в любом случае. Бланшар не мог сказать наверняка. Но теперь, увидев Робеспьера сначала лишенным слова, а затем раненым, Конвент набросился на него с животной яростью, как набрасывается стая волков на вожака, давшего слабину. От скорости расправы занимался дух. Робеспьера судили и приговорили к смерти. Потом, с перевязанной челюстью и все еще в крови, непреклонного, неподкупного якобинца и верховного жреца революции отвезли, как ранее множество его жертв, на площадь Революции и под рев толпы гильотинировали.

В течение дня десятки его ближайших соратников постигла та же участь.

Гильотина добралась до самого Террора. Террор закончился.

«Как это скажется на моей судьбе?» – задавался вопросом Эмиль Бланшар. Софи де Синь все еще считалась беременной. Когда обнаружится, что это не так, приведут ли в исполнение смертный приговор, вынесенный трибуналом? Вспомнят ли о его, Бланшара, роли? Ведь Робеспьер говорил с ним при свидетелях. Существует ли по-прежнему риск, что его арестуют? Предугадать было невозможно.

Он навещал Софи в тюрьме и каждую неделю носил ей еду. Даже через три недели после казни она жаловалась на кошмары, приступы дрожи и несварение желудка.

– Меня тошнит при виде еды, – печально говорила она доктору.

Но он объяснил ей, что эти симптомы вполне ожидаемы после пережитой ею ужасной потери и со временем исчезнут.

Бланшар был уверен, что так и будет. Софи была здоровой молодой женщиной. Что уготовано ей в будущем, он пока не мог знать и старательно избегал этой темы в беседах с ней. В течение месяца с каждым его визитом она как будто становилась спокойнее, хотя по-прежнему страдала от различных недомоганий.