Эдвард Резерфорд - Париж

– Да. Обещаю.

– Чтобы вы не тратили понапрасну силы и время, скажу вам, что с началом войны я закрыл наше парижское отделение. Там вы теперь ничего не сможете найти. Что касается Бланшара, то это распространенная фамилия, и отец, которого вы ищете, может носить другое имя. Мне будет жаль, если вы проведете жизнь в напрасных поисках.

– Он жив?

Джеймс Фокс с осторожностью подбирал слова для ответа.

– Я много лет уже не был во Франции, – грустно покачал он головой. – Их потери в войне были тяжелее наших, как вам известно. Куда тяжелее.

– Ну что же, – энергично сказала она, – война закончилась, и, кажется, я француженка.

– Лично я сказал бы, что вы англичанка.

Но быть француженкой Луизе нравилось больше.

– Нет, – заявила она, – я француженка. До свидания, мистер Фокс. Сколько я вам должна за консультацию?

– Меня устроит перемирие, – ответил он с улыбкой.

Когда она ушла, он вернулся в кабинет и сел за стол. А потом рассмеялся. Он задумался, не рассказать ли Марку о встрече с его дочерью. Пожалуй, все же нет, это можно расценить как нарушение конфиденциальности. А можно ли поделиться с Мари? И опять Джеймс сказал себе «нет». Ее семье это не понравится.

Мари Фокс никак не ожидала, что овдовеет так рано и так неожиданно. Но она потеряла Джеймса весной 1919 года.

Пандемия гриппа 1918–1919 годов – «испанка», как ее называли, – не оставила такого яркого следа в памяти народа, как другие эпидемии. Тем не менее она убила больше людей, чем даже «черная смерть» шестью столетиями ранее. В Британии умерло четверть миллиона, во Франции – более полумиллиона, в Канаде – пятьдесят тысяч, а в Индии – семнадцать миллионов. По всему миру из общего числа заболевших погибало от десяти до двадцати процентов. Особенно высокой смертность была среди молодых и здоровых. Пандемия вылилась не только в человеческое горе, но и в потрясающие воображение цифры статистики. В Соединенных Штатах из-за гриппа средняя продолжительность жизни упала на десять лет.

Но и среди пожилых вирус убивал множество людей.

«Испанка» накатывала волнами. В Англии было две волны в 1918 году, а третья настигла страну в марте 1919 года. Она-то и унесла Джеймса Фокса.

Он почувствовал себя плохо после обеда. С вечера начались боли и лихорадка. В течение суток его состояние ухудшалось, а ночью у него развилась пневмония. С наступлением третьего дня не отходившая от мужа Мари заметила, что он покрылся странной синеватой бледностью. И солнце еще не село, когда она услышала, как что-то булькает у него в горле, и его не стало.

Мари держала Джеймса за руку, и все же он покинул ее. Несмотря на протесты дочери Клэр, Мари не пустила ее в комнату:

– Так сказал доктор, и твой отец тоже настаивал бы на этом.

Мари повезло, она сама не заразилась. Вирус обошел стороной и Клэр.

До конца года мать и дочь оставались в Лондоне.

Для Клэр Лондон был домом. Она ходила в школу Фрэнсиса Холланда, что около Слоун-сквер. Это учебное заведение устраивало ее родителей с религиозной точки зрения: оно было протестантским, но относилось к «высокой церкви», то есть богослужения там были настолько приближены к традиционным, что их можно было принять за католические. Разумеется, академические стандарты в этой школе были непревзойденными. Французский язык преподавала настоящая француженка, что в менее престижных заведениях выглядело бы подозрительно, но школе Фрэнсиса Холланда это только добавляло шика. Поскольку родители Клэр дома говорили по-французски, девочка неизменно была лучшей в классе по этому предмету.

Однако ее друзья были англичане. Любимые игры, развлечения, музыка – все было английским. И ее мать ничуть не возражала против такого положения вещей. С Джеймсом в Лондоне Мари была счастлива.

Но Джеймс умер, шли месяцы, и Мари стала чувствовать себя одиноко. Она скучала по своей семье во Франции. И ближе к концу года у нее созрела идея свозить Клэр в Париж.

– Я бы хотела, чтобы ты поближе узнала французскую половину своих родных, – говорила Мари дочери.

В декабре 1919 года пришло письмо от Марка. Брат писал, что тете Элоизе нездоровится и что Мари следует приехать в ближайшее время.

Месяц спустя она вместе с Клэр пересекла пролив. Никаких конкретных планов у них не было.

Даже унылое глухозимье не в силах было умалить безыскусное очарование родового поместья в Фонтенбло. При виде гостеприимного двора и большого сада Мари испытала чувство умиротворения и возрождения, в которых нуждалась сильнее, чем осознавала ранее. Ее отцу было уже за восемьдесят, и он как будто стал ниже ростом. Мать изменилась очень мало, только ходила с трудом, да волосы ее совсем поседели и превратились в пушистый снежно-белый венчик вокруг головы.