Эдвард Резерфорд - Париж

– Неужели! – Вряд ли Бланшар стал бы общаться со стряпчим по своей воле, но информация о знакомстве с Эйфелем произвела на него немалое впечатление. – Это действительно могло бы вызвать интерес у публики.

Обед проходил в умеренно приятной обстановке. Де Синь говорил мало, предоставив Бланшару вести беседу, но все-таки задал неизбежный вопрос о том, не приходится ли месье Ней родственником великому маршалу с такой же фамилией.

– Мы родня, месье де Синь, и я горжусь этим фактом. Полагаю, вы не разделяете убеждения маршала, но я почитаю его как храброго воина.

Де Синь ответил на это благосклонным кивком.

Затем стряпчий аккуратно вернул разговор к своей дочери Ортанс. Ней сказал не более того, что следует сказать всякому любящему отцу, но у его собеседников не осталось сомнений в том, что молодая дама столь же добродетельна, как и красива.

Настало время и Жюлю позаботиться о своих интересах.

– Несомненно, у вас есть ее портрет, – заметил он как бы невзначай.

– Признаюсь, нет, – ответил юрист.

– О, – изобразил удивление Бланшар. – Мне лично кажется, что репутация молодой женщины в обществе весьма выиграет благодаря портрету. Люди смотрят на картины, знаете ли.

– Есть ли у вас на примете художник, которого вы могли бы порекомендовать? – спросил ничего не подозревающий стряпчий.

– Тут все зависит от того, какой портрет вы хотите. Мой сын Марк – художник. Он пишет в духе Мане, я бы сказал. Недавно он закончил портрет мадам дю Буа, жены банкира. Им были весьма довольны. – Жюль улыбнулся. – Но советую вам не медлить, а то расценки на его работы растут.

– Вы меня очень заинтересовали, – сказал Ней. – Буду признателен, если вы представите меня вашему сыну.

Конечно, он все понял. Придется заплатить гонорар Марку за то, чтобы получить место в комитете и расширить круг знакомств дочери. Что ж, пока все идет неплохо.

Когда обед подходил к концу, к Нею приблизился официант и прошептал что-то на ухо. Тот с пространными извинениями удалился, чтобы переговорить со своим клерком у входа в кафе. Пока его не было, де Синь обратился к Бланшару:

– Итак, его партия – это его дочь. Он хочет протолкнуть ее в высший свет.

– Несомненно, – согласился Жюль. – Но не вижу в этом ничего дурного. Он делает то, что велит ему отцовский долг. – Он пожал плечами. – Кто знает, она действительно может оказаться недурна. И уверен, приданое у нее прекрасное.

Де Синь хмыкнул, давая понять, что его это совсем не интересует.

– Но я с удовольствием послушал, как вы обеспечили сыну заказ, – добавил он с лукавой улыбкой.

– Учитывая, какую плату берут юристы за свои услуги, нужно выцарапывать обратно все, что только возможно, – отшутился Бланшар. – Но если этот крючкотвор приведет к нам Эйфеля, как обещает, – продолжал он, посерьезнев, – то наше начинание сразу станет популярным. И я думаю, нам не следует отказываться от предложения Нея.

– Вы правы, разумеется. – Виконт бросил неприязненный взгляд в ту сторону, где виднелась невысокая фигура законника. – Но Эйфель – великий человек. Я не желаю, чтобы ему меня представил какой-то мелкий адвокатишка. – Он потянулся и притронулся к руке Бланшара. – Вот если бы вы могли представить меня Эйфелю… Тем самым вы доставили бы мне огромную радость.

Жюль рассмеялся:

– Возможно, выход у нас только один: Ней представит Эйфелю меня, а потом я представлю Эйфелю вас!

– И в таком случае, друг мой, – произнес де Синь, – я буду навечно вам обязан.

Ней вернулся за стол, и трое закончили обед.

– Скажите нам, месье Ней, – обратился к стряпчему виконт де Синь, чувствуя, что обязан сделать над собой усилие и проявить любезность по отношению к будущему жертвователю, – а нет ли среди ваших предков еще каких-нибудь интересных фигур, вроде героя войны?

– Честно говоря, месье де Синь, – замялся Ней, – я не сумел обнаружить документов, подтверждающих родственную связь, если таковая вообще существует, но девичья фамилия моей матери была Аруэ.

– Аруэ? – вскричал Жюль Бланшар. – Но это же настоящая фамилия Вольтера.

– Именно так, месье. До того как великий философ решил называть себя Вольтером, он был месье Аруэ. – Стряпчий позволил себе улыбнуться. – А его отец был нотариусом.

Бланшар по-новому посмотрел на Нея. Юрист не имел явного сходства с крупнейшим философом-просветителем XVIII века, но все же отчасти напоминал его невысокой худощавой фигурой.

– Я удивлен тем, что вы не заявляете о родстве более решительно, – сухо отозвался виконт.