Поль Гаден - Силоам

— Вы ставите себя под удар, — сказал Симон с расстановкой, когда Массюб снова двинул вперед коня.

Но тот словно не обратил на это внимания и принялся рассказывать ему сплетни тоном, который пытался сделать циничным. Кажется, в «женском лагере», по его грубому выражению, была «компашка девчонок», которые, по его словам, «старались сочетать романтику с зимним спортом». Они находили «изысканным», говорил Массюб, в погожие ночи кататься на санках при луне, по дороге в Бланпраз (плато, расположенное довольно высоко на востоке от Обрыва Арменаз)… Он старался сообщить по этому поводу подробности, казавшиеся ему смешными. Симон, которого раздражал этот разговор, решил положить ему конец.

— Вашей истории, к несчастью, не хватает правдоподобия, — заявил он вдруг, несколько принужденно смеясь.

— Не так, как вы думаете! — сказал Массюб, довольный, что наконец добился реакции. — Иногда зря критикуют здешнюю организацию, — добавил он. — Ночи здесь очень хорошо организованы!..

Тон, голос Массюба, сам его намек были отвратительны. Все это начинало действовать на Симона, как зуд.

— Малыш Кру этим занимается, не так ли?.. Он все покрывает!.. Девиц приглашают, понимаете?

— Приглашают… Приглашают для чего?

Массюб выдержал паузу, снова продвинул коня.

— Ну, в общем, кататься на санках… Ведь и вправду дорога в Бланпраз — хорошая горка — ага! можно даже сказать, наклонная плоскость, — захихикал он, радуясь этой ужасной игре слов.

Симон, не моргнув глазом, выдержал холодный взгляд, направленный в этот момент на него его противником.

— Веселый парень, этот малыш Кру! — продолжал Массюб, выбивая трубку. — К тому же любитель музыки и красивых девушек… Кстати, о красивых девушках, в компании есть одна… Что вы делаете?

— Ем вашу ладью, — сказал Симон. — Вы не захотели ее прикрыть. Тысяча извинений.

Он надеялся отвлечь Массюба от его рассказа, но тот хотел довести его до конца.

— Есть особенно одна… Хотя Шейлюс, должно быть, говорил вам о ней?

— Не знаю, что вы имеете в виду, — процедил Симон, чувствуя, что спокойствие покидает его.

— Э! Да блондиночка, черт побери!

Блондиночка… Симон припомнил одну беседу, когда кто-то назвал Минни «блондиночкой»… Он не смог удержаться, чтобы не спросить:

— Минни?

— Да нет, не Минни! Другая! Да вы знаете, та, что на нее похожа, еще волосы носит вот так, на затылке… с лентой поперек…

Симон словно не слышал. Он чувствовал, что покраснел; кровь стучала у него в висках. Массюб плотно сидел в кресле напротив, пристально глядел на него тусклыми глазками и говорил своим липким голосом, проглатывая слова, говорил… Возможно ли это?.. Ах, это ужасно! Он не только называл ее «блондиночкой», но, будто бы для того, чтобы помочь Симону ее вспомнить, с готовностью принялся подробно ее описывать, как невесть какую женщину; вот он говорит о ее лентах, ее волосах, ее шее, ее… Но он не смог закончить. Симон встал так резко, что на качнувшемся столике заплясала доска, и слоны, короли, кони свалились набок в кучу-малу.

— Партия окончена, — спокойно констатировал Массюб.

— Довольно! — крикнул Симон прямо ему в лицо.

Он дрожал всем телом. На этот раз Массюб испугался. Оба замолчали. Массюб притворился, что извиняется сладеньким тоном:

— О! Простите… Простите, дорогой мой. Я… Я не знал!.. Я не… Я не хотел вас обидеть… Я… Я…

Он запинался. Симон удержался, чтобы не дать ему пощечины. Но развернулся и ушел, не говоря ни слова.

Дверь с треском закрылась за ним.

Впрочем, нужно было найти Минни. Минни обедала в маленькой столовой для вспомогательного персонала и секретарей, которая находилась между двумя большими: столовой для мужчин и столовой для женщин. Часто через приоткрытую дверь можно было видеть ее со спины — ее изящный удлиненный затылок, украшенный красивыми и всегда тщательно причесанными волосами; случалось даже, что она, идя на свое место, входила в столовую для мужчин через среднюю дверь и своей быстрой походкой, сильно сдерживаемой узкими юбками на пуговицах, шла по проходу между столами, где сразу же стихал шум, словно все задерживали дыхание. Она шла, держась очень прямо, подрагивая ноздрями, глядя вдаль, один ее глаз струил зеленый свет, а другой — голубой. Она словно не замечала обращенного на нее всеобщего внимания, прекрасно зная, однако, какое восхищение вызывала.

Даже после того, как она исчезала, ее присутствие продолжало витать в воздухе, словно легкая пьянящая эссенция, и сестре Сен-Гилэр не очень нравились эти опасные вторжения враждебного пола в лагерь ее подзащитных.