Поль Гаден - Силоам

— Как видите… Рядом с вами это непросто.

Она слегка пожала плечами.

— Нет, нет, уверяю вас, — серьезно настаивал он. — В вас есть…

— Да?

Симон смотрел, как она рядом с ним пьет чай, грызя сахар острыми зубками, как она любила, укутывая жизнь в покров воздушных жестов, придававших ей некое обманчивое благородство, и тщетно повторял себе, что все это ложь, пытался представить себе Элен посреди ее компании праздных юнцов — это воспоминание более не возмущало его. Как, вот это и есть женщина? Ну да: вещь для удовольствий!.. Ничего таинственного!.. Поскольку она повторила вопрос, он ответил:

— В вас есть… что-то, что волнует меня… призыв… Раньше, когда я чувствовал это в женщине, я думал, что это исходит из ее души. Но нет…

Он не приучил ее к такой откровенности. Его удивляла собственная дерзость. Он позволил захватить себя немного горькому чувству, которое ему хотелось принимать за жестокую трезвость ума.

— Душа женщин, — сказал он, — это их тело. Именно через него они видят то, что мужчинам известно лишь через абстрактные слова: универсальность, бессмертие. Вы не принадлежите к другому полу, вы относитесь к другому виду… Что меня в тебе восхищает, — добавил он преувеличенно безразличным тоном, — так это то, что ты ничья. С тобой не возникает ощущения, будто прикасаешься к замкнутому миру, к границе. Ты ни для кого не ограничена. У тебя нет привязанностей. Ты не являешься пленницей ни одного мужчины. Любя тебя, я объединяюсь со всеми моими неведомыми братьями, я участвую в радости всех тех, кто любил тебя и еще полюбит, я вхожу в целое человечество…

— За кого ты меня принимаешь? — возмутилась Элен. — Ты что, пьян? Ты говоришь так, будто у меня были сотни любовников!..

— Да-да, я знаю, у тебя было всего лишь два или три. Допустим, три-четыре… Но видишь ли, главное в том, — продолжил он крайне серьезно, — что у тебя может быть их больше. Главное в том, что рядом с тобой я могу мечтать. Понимаешь, я не ощущаю тебя моей; мы не связаны; и все очень просто… Ты простая женщина, да, вот что мне нравится…

Какими бы несдержанными ни показались ей его рассуждения, Элен все же наслаждалась ими. Симон не был похож на многих других, чьи желания были устремлены на то, чтобы приковать, привязать ее к себе; каждое его слово придавало ей больше независимости, и, чем свободнее она себя чувствовала, тем желаннее для нее становился Симон.

— Ты мне тоже очень нравишься, — сказала Элен.

— Простота, — сказал Симон, — это ничем не дорожить.

Она сидела напротив него, и он видел, как под тканью узкого костюма, пеленавшего ее, вырисовываются ее крутые упругие бедра.

— Нужно предаваться лишь тому, чем не слишком дорожишь, — добавил он еще. — Ты так не думаешь? Главное — ничто не делать своей собственностью. Вообще-то…

— Что?

Он подарил ей долгий поцелуй.

— Видишь ли, сейчас у меня можно отнять все, и я от этого не стану неполноценным.

— Это ты сегодня такой, — сказала Элен, — а завтра, послезавтра… Видала я тебя, когда ты серьезный; не самое веселое зрелище.

— Ты меня бодришь, — сказал Симон. — Каникулы проведу с тобой. Ты моя деревня… Разрешаешь?

Она рассмеялась, потом снова повторила:

— Ты мне нравишься… Тебе бы надо поехать на каникулы со мной.

— Это было бы неразумно, — сказал он, — но не невозможно.

— Ты мне хотя бы напишешь?

Он предложил ей сигарету, затем сказал:

— Я никогда не пишу, ты же знаешь.

Симон проснулся первый раз около полуночи, из-за страшного сна. Он сидел в экзаменационном зале за огромным унылым столом, с другого конца которого Элен важно спрашивала его о стихах малоизвестного поэта, Симонида из Аморгоса. Симон, прекрасно знавший эту тему, чувствовал, однако, что не может найти нужных слов и даже был готов трусливо намекнуть, что такого вопроса нет в программе, когда пробуждение спасло его от этого ужасного положения. Но этот сон открыл череду книжных воспоминаний, и он снова пережил один из тягостных часов, когда, в смятении полудремы, заставал Аякса в костюме библиотечного сторожа, бившим в барабан, объявляя о закрытии; или же входил в гостиную в компании прочих гостей и, узнав, что почтенная дама, сидящая подле камина, была никто иная, как кумская Сивилла, шел совершенно естественно приветствовать старуху, которую, как он припоминал, посещал более-менее часто… Затем он провалился, со всеми своими воспоминаниями, вопросами о греческой поэзии и анахроническими снами, в обитель, населенную исчезающими образами, похожую на ту, где Эней печально вопрошал тень своей погибшей возлюбленной.