Поль Гаден - Силоам

— Слишком много лирики, — сказал Симон. — Лучше будь банален, если надо, чем неточен.

— Я пытался быть банальным, — жалко сказал Минюсс, — но лучше от этого не вышло. И все же, клянусь Минервой! Я чувствую в себе что-то вот здесь! — воскликнул он с жестом Андре Шенье на эшафоте.

Сердце его было уязвлено, и Симон какое-то время смотрел на него с веселым состраданием. В этот момент произошел непредвиденный случай. Это донеслось из темного угла, где Шартье, оставив Брюкерса продолжать с Гребаном спор, который он начал, сидел на корточках над своим текстом, прислушиваясь к речам Минюсса.

— Правда в том, — сказал Шартье, — что мы уже выросли из переводов на греческий. В нас больше нет необходимого простодушия. Существуют… скажем, диспропорции, растущие со временем. Правда в том — имейте смелость в этом признаться, — что мы уже давно стремимся… да, стремимся к другому…

Наступило молчание. Разговоры прекратились. Все повернулись к нему, и все шестеро переглядывались встревоженно, словно им сообщили опасные сведения.

Была ли то меланхолия подходящего к концу дня, запоздалое влияние красивого угасающего неба, или начинались интеллектуальные сумерки, следующие за слишком долгим напряжением ума? Фраза Шартье, которая, в любой другой момент, не встретила бы отклика, наткнулась на напряженную атмосферу, от нее как бы пошли круговые волны. Шартье неожиданно встретил взгляд Брюкерса, жесткий и полный упрека. Сам Симон смотрел на друга с удивлением, как если бы тот совершил дурной поступок или проявил бестактность. Молодой человек почувствовал себя словно в ответе за что-то — за неловкость, вдруг нависшую над маленькой компанией, и понял, что произнес неподобающее слово, каким-то образом нарушил приличия. Ни у Брюкерса, глядевшего слишком строго, ни у Гребана, видевшего слишком плохо, ни у Минюсса, смотревшего на все слишком по-детски, не могло возникнуть желания идти за ним по пути, который он только что открыл. Конечно, все они позволили себе более или менее высмеять Гребана какое-то время назад, но по сути своей это было лишь на словах; на деле они все поступали, как он: они добросовестно выполняли приказ. Это ведь было более разумно — и гораздо легче! Что до Деламбра… Нет, Деламбр был мудрецом. Шартье понял, что его единодушно осуждали. Но вообще-то, что он хотел сказать?..

— Глупости, — сказал Брюкерс хмуро. — Давайте работать.

Все, по примеру Брюкерса, погрузились в текст Фукидида. Но Деламбр, почти все время молчавший, думал о вопросе, поднятом Шартье, и говорил себе, что между этим вопросом и числом трирем [7] Трирема — военное судно с тремя ярусами весел у древних римлян. , участвовавших в битве при Саламине, не было никакой связи. В этот момент, не поднимая глаз, он почувствовал, поверх своего текста, взгляд Шартье, сидевшего напротив него… Наверное, Шартье еще надеялся получить одобрение, хотя бы молчаливое? Но Деламбр вернулся к работе и не ответил на его взгляд.

Он увидел ее через окно бара. День свидания еще не наступил, и он почти не думал о ней в этот момент, но сомнения быть не могло: это была она.

Он спускался по улице Суффло, на мгновение остановился там, на краю тротуара, и вдруг, обернувшись к кафе-бару на углу улицы, увидел Элен внутри, посреди группы молодых людей, суетящихся вокруг нее и смеющихся. В жизни Элен не было ничего особо тайного для Симона, да и ни для кого другого, и все же испытанное им в эту минуту ощущение было явно неприятным; не страдание, нет, но новое чувство, которое опечалило его и вполне могло быть презрением.

Симон иногда думал, что женщины могли если не посвятить мужчин в великую тайну жизни, которая как бы стоит за всем мирозданием и постоянно ускользает от нас, то по крайней мере от нее освободить. Ему даже одно время хотелось верить, что сущность женщины как раз и состоит в том, чтобы открыть нам доступ в этот чудесный мир, очень далекий и обособленный от нашего, в мир, не являющийся чисто женским, но куда женщины должны быть способны нас провести. Он вдруг показался себе мальчишкой. В идеале женщины, наверное, способны скорее внушить этот мир, чем открыть. И к тому же разве не служили они всего лишь точкой опоры мечте мужчины, и то случайно?.. Да, да! И надо признаться, что еще чаще они просто убивали эту мечту, как Симон мог убедиться в этот самый момент, глядя на Элен, сидевшую спиной к окну, между двумя молодыми людьми, обнимавшими ее. Он успел увидеть, как она поднялась, по-прежнему в окружении этих молокососов с широкими галстуками и прилизанными волосами; один из них настойчиво помогал ей надеть пальто, а другой обнимал за шею. «Дураки!..» — подумал Симон. И пошел дальше. Да, перед этой сценой он испытывал что-то новое! Отвращение. Есть вещи, которые можно часто воображать себе, не будучи ими шокированным, так и он долгое время старался считать справедливым, что женщина, способная доставить мужчине такую жгучую радость, как Элен, не расточает эти дары ему одному. Он жил в мире, где все можно было поделить, и, по сути, считалось едва ли менее пристойным, когда по рукам ходила женщина, а не книга. Но вот на этот раз вещи предстали перед ним в ином, несколько вульгарном, свете. «Решительно, повсюду рутина!» — подумал он. И, один посреди улицы, рассмеялся почти вслух: «Рутина любви!..» Он вернулся домой отрезвленный. Нет, не Элен явит ему чудо… Ни одна женщина!