Поль Гаден - Силоам

Удивление, испытанное Симоном в эту минуту, сочеталось с самым прекрасным волнением, которое ему уже дарила жизнь в Обрыве Арменаз; это было такое необычное состояние, что представлялось довольно сложным втиснуть его в рамки привычных человеческих ощущений. Ни в одном городе небо так не вибрировало; ни одна ночь не могла сравниться для него с этой ночью, в глубине которой он словно ощущал чье-то присутствие, словно время обратилось в божественное создание, и он с восторгом ощущал его прикосновение. Возвысилась ли вдруг жизнь, в виде исключения, над самой собой? Может быть, она именно здесь проявлялась в своей сути? Симон испытывал ощущение нежданной красоты, исключительной удачи, которая до такой степени превосходит обычное существование человека, что хочется назвать ее «волшебной», потому что нельзя поверить, что жизнь по обыкновению чудесна. Он не знал, как назвать это состояние: в том, что он уже испытал, не было ничего, что могло бы дать ему намек, ссылку, название. Он знал только, что это стояло по ту сторону счастья.

Однако на его глазах постепенно возникал образ, который словно отделился от неба, чтобы стать материальным и оказаться рядом с ним. Странная вещь! В этом немом ледяном мире, в котором уже столько дней не наблюдалось никакого признака жизни, в этом мире, в котором оголенные деревья каждое утро расцветали только инеем, нашлось место и для простой человеческой красоты! Было это ледяное небо с бродячими звездами; была эта северная природа, эта затвердевшая земля с отпечатками следов, и была эта грация, эта всесильная слабость, это тонкое лицо девушки… Симон вдруг удивился мысли, что он рисковал никогда не узнать ни этой девушки, ни этого мира. Неужели это было возможно? Неужели он мог ни разу не найти времени, чтобы поднять голову к подобному небу? Неужели Ариадна могла навсегда остаться для него лишь одним из множества лиц, мимо которых мы проходим? Вероятно, так и могло случиться, ибо красота, в конце концов, не виновата в нашей слепоте! Но теперь Симон уже не мог пройти мимо чего бы то ни было. Болезнь, обездвижив его, открыла, наконец, мир его глазам.

Снова, из ночи в ночь, луна позволяла себя подтачивать, и Симон с тревогой видел, как растет тонкая тень, вгрызающаяся ей в щеку. Еще одна-две очень светлые ночи — а затем, хотя небо останется прозрачным, будет видно, как ночи становятся все чернее, а свет звезд все ярче. Но, торопясь еще раз вкусить только что познанной им радости, Симон не стал ждать этого срока и, спустя некоторое время, снова проснувшись посреди ночи, поднялся, накинул что-то и вышел на балкон. На темном паркете, вытянувшись перед окном, как ручной зверь, лежало неподвижное и нежное тело луны. Он какое-то время смотрел, как движется его тень в этом свете, настолько ярком, что он вызывал неприятное ощущение сомнения, будто вдруг ты оказался перед умершим, о котором давно старался больше не думать.

Но, подходя к окну, он вздрогнул от легкого шума. Не ослышался ли он?.. Действительно ли он услышал шум голосов, еле слышный зов, далекий крик? Почти тут же шум приблизился. Раздался взрыв визгливого смеха, посреди которого взвился один голос. Это был вибрирующий, немного хриплый, но горячий женский голос, от которого теплела ночь вокруг. Симон услышал шум потока, очень слабый, будто звук долетал с другого конца света. Затем снова раздался смех, и он различил крик:

— Дальше не пройти! Надо тащить санки!

Свет помутился у него в глазах. Сгорбленная фигура Массюба явилась перед ним из тех закоулков памяти, в которых хранят то, что считают забытым. Он не придал значения словам этого сомнительного типа. Но вот этот обыденный крик, призыв, раздавшийся посреди ночи — «надо тащить санки!» — разбудил в его сознании вероломные картины. Симон удвоил внимание к происходящему. Компания, наверное, была теперь недалеко и шла к елям, спускавшимся направо. Он мог отчетливо различить разные голоса, а вскоре даже разглядел фигуры, двигавшиеся за елями. Там проходила тропинка, связывающая два рукава дороги. Поскольку снег был недостаточно плотным, санки не скользили, и те, кто их тащил, спотыкались на каждом шагу. Симон смутно различил нескольких молодых женщин, которые, напрягаясь, тянули наполовину увязшие санки. При этом они оживленно болтали. Иногда легкий вскрик взвивался из смешения голосов и отражался от неба.

— Да тут лошади нужны!

— Да, или мужчины!

— У нас был один, да мы его потеряли!

— Скорее это он нас потерял!