Энн Фортье - Царица амазонок

– Нет! – Мирина отпрыгнула назад, но наткнулась на стену, составленную из деревянных бочонков. – Ты называешь меня царицей, а обращаешься как со шлюхой! Ты за этим везешь меня в Трою? Чтобы удовлетворять свою похоть?

Даже при слабом свете в кладовой Мирина поняла, как сильно она обидела молодого человека.

– Прошу, – произнес он упавшим голосом, – прекрати воевать, женщина! Я не хотел тебя оскорбить. Я… – Парис обеими руками провел по своим волосам. – Я просто хотел тебе помочь.

Мирина прижала ладонь ко лбу, сожалея о своей вспышке.

– Прости, пожалуйста. Ты вел себя так благородно. Просто недавние события убедили меня, что чужестранцы могут причинять только боль и горе… – Мирина посмотрела в сторону Париса, благодарная темноте за то, что та скрывала его лицо. – Но ты уже научил меня тому, что это не всегда так. Если все троянцы так же хороши, как ты, Троя должна быть благословенным местом как для мужчин, так и для женщин. Жду не дождусь, когда увижу ее.

Парис наконец улыбнулся:

– Тогда мой неприятный долг – разочаровать тебя, потому что мы плывем не в Трою. Да и как бы мы могли? Мы направляемся в Микены, чтобы выяснить, нельзя ли спасти твоих сестер. А теперь все-таки повернись и позволь мне посмотреть, что можно сделать с твоей раной. И не бойся, что я делаю это ради наслаждения; будет щипать.

С моря греческая земля выглядела в общем похожей на остров Крит; она была приятна взгляду, но смертельно опасна для неосторожных моряков. Однако знание того, что эти берега – эти горделивые зеленеющие холмы, эти уютные и спокойные бухты – породили народ грубых животных, уничтожающих все вокруг, заставило Мирину и ее подруг отшатнуться от всех красот, и женщины стали говорить друг другу, что зеленые болота на их родине, несмотря на обилие змей, все равно лучше во всех отношениях.

– За этими холмами, – сообщил им Эней, показывая туда, куда они направлялись, – лежит Спарта, самый безжалостный из всех греческих городов. Там мужчин готовят только к борьбе, и они не знают большего наслаждения, чем вонзать свои копья в плоть живых существ. Их царь – кровный брат того человека, у которого мы недавно были; и они состоят в нерушимом союзе, их все боятся.

Сестры Мирины молча всматривались в берег, представляя себе то, чего не могли видеть. Потом Анимона, которая не уставала благодарить троянцев за их доброту и в то же время просить прощения за то, что женщины стали им такой обузой, сказала Энею:

– А если бы не мы, стали бы вы приближаться к этим неприветливым берегам?

Эней пожал плечами:

– Греки нам ничего не сделают. Они не захотят враждовать с нашим царем Приамом.

Анимона посмотрела на Мирину, но больше ничего не добавила. Когда женщинам стало ясно, что между их предводительницей и Парисом возникла некая связь, Анимона не упускала ни единой возможности напомнить Мирине о ее обетах и ответственности.

– Ты можешь чувствовать благодарность к этому человеку, – сказала она как-то, увидев, каким долгим взглядом обменялись эти двое, – и не мне винить тебя за это, потому что он так хорош, как никто другой. Но помни о тех клятвах, которые ты дала богине Луны. Где бы она ни находилась, не сомневайся: она наблюдает за тобой. Так что, если тебе действительно нравится Парис, оставь его в покое. – Анимона коснулась браслета на руке Мирины. – Не забывай: шакал – весьма ревнивый хозяин.

Но Анимоне не было нужды напоминать Мирине об опасности; та и сама прекрасно ее осознавала. Из-за неблагоприятных ветров их путешествие, которое могло бы закончиться за три дня, тянулось в три раза дольше. И Мирина, оказавшись в ловушке этого безвременного водоворота, видела, что все сильнее и сильнее подпадает под обаяние Париса. Каждый вечер он, под предлогом того, что нужно заниматься ее раной, задерживал руку на спине Мирины все дольше, а его дыхание ощущалось все ближе… И если бы не Анимона, пространно благодарившая Париса перед тем, как увести Мирину, иные прикосновения или звуки могли бы наверняка привести к тому, чего было бы уже не исправить.

А ночами, лежа между своими сестрами на полу в кают-компании, раскачиваясь на волнах собственных мыслей, Мирина весьма остро ощущала ревнивую ярость шакала. И поскольку девушке совсем не хотелось, чтобы ядовитые зубы ее демона впились в человека, проявившего к ней такую доброту, она старалась избегать Париса, предпочитая страдать в одиночестве.

Но Парис, целыми днями находившийся на палубе, всегда настороженный и внимательный, выглядел так, словно яд все равно проник в него. Его взгляд находил Мирину, где бы она ни была, он словно упивался ее видом, и с каждым днем его жажда становилась все сильнее, потому что он по ошибке принимал яд за лекарство.