Алексей Ручий - Живодерня

Это были дни земного рая, когда бесконечное чувство одиночества, постоянно преследовавшее его до этого, наконец оставило душу и разум, словно прошла долгая тяжелая болезнь.

Окружающего мира для него теперь не существовало, были лишь он и манекен. В минуты своего сумасшествия ему все чаще казалось, что манекен живой и вот-вот заговорит с ним. Он даже придумал ему имя – Марго.

Впрочем, вопреки ожиданиям манекен упорно не оживал и не заводил с ним разговоров. И это сводило его с ума.

Иногда ему хотелось выговориться, и он лил слезы над манекеном. Слезы падали пластмассовой кукле на лицо и застывали хрупкими каплями, а она смотрела в потолок, и казалось, что плачет сам манекен. Потом истерика проходила, и становилось ясно, что манекен, как и прежде, безучастен ко всему, манекен был всего лишь неодушевленным куском пластика.

И тогда он шел на кухню и долго пил, напивался до беспамятства и тупо с остервенелостью животного трахал манекен.

Безумие захлестывало его неудержимой всепоглощающей волной и длилось часами, которые перетекали в дни, а те, в свою очередь, в недели.

И постепенно чувство, столь внезапно охватившее его тогда на пустынном шоссе, стало покидать его. А одиночество, которое он так упорно выжигал водкой и от которого его на время избавил манекен, снова стало наполнять его.

Нет, на это, конечно, ушло время – одиночество кралось тихо, как вор, прячась в темных углах его дома, пока не застигало свою жертву врасплох. И вместе с тем, как оно росло, притуплялись его чувства к Марго. Пока однажды их не стало совсем. И тогда манекен стал просто большой пластмассовой игрушкой.

Он приходил домой и видел его лежащим на не заправленной кровати, но манекен больше не вызывал у него желания, теперь он вообще не испытывал никаких эмоций по отношению к манекену. Манекен был мертвым – мертвым от головы до пят.

Теперь его бесило молчание манекена. Скажи же, скажи же что-нибудь, мысленно умолял он манекен. Возможно, это было его последней надеждой. Но манекен все равно по-прежнему безмолвствовал.

И однажды он не сдержался. Одиночество и безумие захватили его целиком. Он взял бейсбольную биту и принялся крушить манекен; он бил изо всех сил – так, чтобы нанести наибольшие повреждения. Он бил так, чтобы заглушить свою боль.

Когда он закончил, от манекена остались только клочья помятого пластика.

На табло электронных часов лениво мерцали угловатые зеленые цифры: 08:30. С кухни доносилась приглушенная музыка, кажется, "Миллион алых роз" Пугачевой - где только они раскопали эту песню? Борис потянулся и откинул одеяло - надо было вставать, как-никак сегодня в десять вручение дипломов.

Одевшись, он прошествовал в туалет, а затем в ванную. Дверь на кухню была приоткрыта - там с видом средневекового алхимика склонился над плитой отец. Обычно в это время он был уже на работе, но сегодня почему-то задержался - интересно почему?

Почистив зубы и умывшись, Борис прошел на кухню, поздоровался с отцом, тот кивнул в ответ. На сковородке шипела яичница.

- Долго ж мы спим, - улыбаясь сказал отец.

- Вручение дипломов только в десять, - коротко ответил Борис.

- А я вот задержался, все ждал, когда ты проснешься.

Борис посмотрел на окно - сквозь жалюзи сочились тонкие полоски света.

- Я проснулся.

- Ну тогда садись завтракать, - и отец поставил перед ним тарелку с яичницей.

По радио передавали новости. Борис вяло водил вилкой по пустой тарелке. Перед ним испускала легкий пар чашка с кофе.

- Борис, - обратился к нему отец, - сегодня особый день в твоей жизни, - уже с первых слов Борис понял, что его ждет долгий монолог, отец любил говорить с пафосом, порой излишним, что называется за жизнь, но лишь потому, считал Борис, что он сам в этой жизни преуспел - все-таки удавшийся бизнесмен, немного за сорок, подтянутый - годовой абонемент в одном из лучших фитнес-центров города - бодрый, энергичный, - да, отец мог себе позволить говорить о жизни с видом знатока. - Сегодня ты получаешь диплом, - продолжал отец, - а это значит, что определенный этап в твоей жизни пройден. Ты знаешь, что мы с твоей матерью никогда не жалели ни сил, ни средств на то, чтобы у тебя все было хорошо, - это правда, отец целиком и полностью оплатил все пять лет обучения Бориса на юридическом факультете одного из лучших институтов города, большие деньги, надо сказать, - говоря "хорошо", - подчеркнул отец, - я имею ввиду лучше, чем у многих, лучше, чем у большинства. Ведь ты - не большинство, ты мой сын - и я придаю этому значение (это то, что отец называл "семейные ценности" и апологетом чего, собственно, и являлся - он гордился своей родословной, своей семьей и желал, чтобы его кровь, кровь его семьи, постоянно улучшалась, а представители его династии непременно занимали все более высокие ветки на дереве социальной иерархии). Я нисколько не преувеличу, если скажу, что сейчас перед тобой открываются широкие возможности, - отец сделал ударение на слове "возможности" - и я надеюсь, что ты не ошибешься в своем выборе и воспользуешься предоставленным тебе шансом. - Он посмотрел в окно сквозь прорехи жалюзи и, видимо, оставшись довольным от увиденного, улыбнулся сам себе. - Ну, а мы с матерью, в свою очередь, постараемся всячески помогать тебе и впредь, ну и... - отец опять улыбнулся, - приготовили тебе сюрприз. В честь окончания института, так сказать... - и он извлек из кармана связку ключей.