Ниам Грин - Секрет Коко

Она ошеломленно смотрит на старинную вещицу:

— Так вы здесь из-за нее?

— Именно.

— Что ж, боюсь, я не могу вам помочь. У Тэтти было множество сумочек. Я совсем не уверена, что эта принадлежала ей.

— Вы никогда не видели ее с этой сумочкой? — упавшим голосом переспрашиваю я. Моя теория о том, что Тэтти никогда не расставалась с «Шанель», рушится на глазах. Я по-детски разочарована…

— Я точно ничего такого не припоминаю. Не забывайте, мы с ней почти все время проводили дома — так что у нее было не так уж много возможностей прогуляться куда-нибудь с сумочкой, даже если вещица и вправду ее. Где, вы говорите, вы ее нашли?

— Я купила ее на аукционе — она случайно попала в коробку со всякими безделушками.

Женщина качает головой и тяжело вздыхает:

— У меня до сих пор в голове не укладывается — все ее имущество пустили на ветер.

— Я слышала, все было распродано, — говорю я.

Мэри кивает и наклоняется почесать собачку за ухом.

— Мне это никогда не казалось правильным, но она сама так захотела. А кто станет спорить с последней волей умирающей…

— Она правда отдала все на благотворительность? — осторожно спрашиваю я, боясь, что эта тема ее слишком увлечет, но мне все же нужна хоть какая-то информация.

— Да. Она заранее уладила все эти вопросы с адвокатом. Который, к слову, редкий ублюдок.

Я с трудом подавляю смешок — то же самое об этом занудном Дермоте Брауне мне сказал и Хьюго.

Мэри гладит другого пса, и все трое прижимаются к ее полным ногам, едва заметно принюхиваясь.

— Долго вы у нее проработали? — спрашиваю я.

— Около десяти месяцев — до моего прихода она была очень независима, всю жизнь прожила одна, никогда не была замужем, детьми тоже не обзавелась. Тем не менее деньги у нее водились. Не забывайте, за услуги агентства тоже нужно было платить, — мрачно добавляет она. — Но, как по мне, это грабеж среди бела дня.

— Интересно, откуда же она брала деньги, — размышляю я вслух. Я об этом уже думала — меня ничуть не удивили слова о том, что Тэтти была состоятельной женщиной, ведь я знала, что она располагала определенным ценным имуществом и вполне могла позволить себе платить агентству за услуги компаньонки в последние месяцы своей жизни. Но откуда же у нее были все эти богатства? Загадка.

— Я никогда ее об этом не спрашивала, — несколько резко отвечает Мэри Мур. — Это ее дело, не мое.

— А ей никто больше не помогал? У нее совсем никого не было?

— Совсем никого. Она связалась с агентством после того, как упала. Тэтти лично устроила мне собеседование — до меня она успела встретиться с дюжиной других сиделок, я была последней в ее списке.

Что-то в ее истории разожгло во мне любопытство. Что же такого Тэтти увидела в Мэри Мур? Почему она выбрала именно эту женщину своей компаньонкой?

— Собеседование проходило у нее дома? — спрашиваю я, надеясь, что она опишет дом, где жила Тэтти, и я получу хоть какое-то представление о жизни той. Кажется, я задела Мэри за живое и она забыла об осторожности. Нужно отдать мне должное — эта женщина не из тех, кто запросто рассказывает такие личные истории.

— Да, я никогда не забуду тот день, — грустно смеется она. — Тэтти жила в прекрасном доме в георгианском стиле, в самом конце Меррион-сквер. Я таких прежде и не видела.

— Звучит впечатляюще, — я знаю, что дома в этом районе страшно дороги, на этой улице находятся преимущественно трехэтажные особняки.

— Да, дом действительно оставлял неизгладимое впечатление. Но он совершенно не подходил пожилой женщине, только идущей на поправку, — эти бесконечные лестницы, сами понимаете. И я ей так и сказала.

— Прямо на собеседовании? Смело!

Она заливается смехом и снова ласкает псов, лежащих у ее ног.

— Она примерно так же отреагировала — назвала меня крепким орешком. Господи, как же меня развеселили эти слова, особенно в ее устах! У Тэтти вообще было отличное чувство юмора.

— Но своей семьи у нее не было? — спрашиваю я. Мне не хочется упоминать письмо, обнаружившееся в сумочке Тэтти, думаю, еще слишком рано.

Мэри пристально смотрит на меня своими зелеными глазами.

— Нет, во всяком случае, я никогда никого у нее не видела, — отвечает она. — При мне к ней никогда никто не приходил. Вот так всегда и происходит — молодые вечно забывают о стариках. Старики становятся будто невидимыми.

Она смотрит куда-то в сторону, и я понимаю, что, несмотря на браваду этой женщины, ей неприятно признавать этот факт. Если она работает в доме престарелых, то ей прекрасно известны все трудности его обитателей, она отлично знает, каково это — быть брошенным в болезни и старости. Я сразу вспоминаю о Рут, хотя она ни капли не похожа на типичную пенсионерку. Это сейчас она весела и бодра, но заболей она, и все могло бы быть совсем иначе. От этой мысли я вздрагиваю.