Патрик Бессон - Закат семьи Брабанов

— Не понимаю.

— А я понимаю. Впрочем, в этом и состоит моя проблема с Колленом. Я понимаю все, что он говорит и делает, даже если это Зло, тогда как другие мужчины кажутся мне непроницаемыми и непонятными, даже когда творят Добро.

— Раз ты это понимаешь, объясни мне.

— Он меня разрушает, потому что я — его единственный источник; оскорбляет, потому что я его презираю; третирует, потому что боится, что я его разлюбила; изменяет, потому что считает, что я его не хочу; бросает, потому что хочет жить. Если он не вернется, я никогда больше не пойму ни одного мужчину.

— Ален Коллен не имеет ни малейшего понятия, где его брат?

— Ни малейшего. И даже если бы имел, не сказал бы. Он мечтает, чтобы Стюарт исчез, — слава Богу, он не думает, что это возможно, если только его не убьют, — и надеется занять его место рядом со мной, в нашей семье.

Я видела Алена Коллена только раз, в прошлом апреле. Он выходил из отеля «Георг V» вместе с Синеситтой, бывшей тогда на шестом месяце. Это был мужчина среднего роста, с более длинным, чем у Стюарта, носом и маленькими глазами. Администраторы всех парижских отелей принимали Алена и Синеситту за супружескую пару, так как они носили одну фамилию. В тот день у них был обычный, отдохнувший и чуть ли не торжественный вид, с которым супружеские пары, особенно если жена беременна, прогуливаются по такой улице, как авеню Георга V. Ален Коллен посмотрел на меня без страха или неприязни. Он протянул мне руку с теплотой идеального родственника, живущего в финансовом достатке и душевной гармонии и привыкшего к элегантной одежде. Я страшно хотела убедить Синеситту бросить Стюарта и выйти замуж за Алена, настолько его вид и манеры внушали мне доверие и спокойствие по поводу судьбы моей сестры, а также всех Брабанов. На щеках Синеситты играл розовый румянец, которого я не видела уже лет пять или шесть. Ее глаза, живые и ироничные, сияли; ноздри, чувственные и беззаботные, слегка подрагивали. Я отказалась ехать с ними к «Лесcepy», так как у меня была встреча с владельцем галереи на авеню Георга V, которую устроил Иван Глозер, и они уехали в огромной машине.

— Ален меня развлекает, — сказала Синеситта. — Он меня удовлетворяет, подпитывает, очаровывает. Сложность в том, что я его не понимаю.

— Какая разница, понимаешь ты его или нет, если он делает тебя счастливой?

— В счастье главное — смысл, Брабан. Тот, кого ты не понимаешь, доводит тебя до сумасшествия, даже если он хорош для твоего здоровья. Тот, кого ты понимаешь, делает тебя свободной, даже если он вреден для твоего здоровья.

— Однако это из-за Стюарта, а не из-за Алена ты сейчас здесь!

— Вынужденно, потому что Стюарт придавал смысл моей жизни! Стюарт исчез — и я больше ни в чем не вижу смысла. Результат: психушка.

Небо порозовело. Закончив прогулку, Людо Грумбак, Мишель Таскер и Жинерва Миссури сели на нашу скамейку и угостили нас сигаретами. Их интересовало, что будет на ужин. Психиатрическое отделение для больных, страдающих легкими душевными расстройствами, похоже на дом отдыха для людей, которые потеряли себя как личности и которых никто нигде не ждет. Оно переполнено во время школьных каникул и в конце года. Здесь завязываются симпатии, дружба, вспыхивает любовь. Человек проводит одну неделю в Питье, как другие на Сейшелах или на острове Реюньон. Пребывание дома превращается в каторгу. Шесть или восемь месяцев спустя человек снова берет отпуск по болезни и возвращается сюда.

Людо, Мишель и Жинерва обращались к Синеситте, как к школьной учительнице. Она господствовала над ними с высоты своей священной и непоколебимой любви к Стюарту и всем давала советы. Нет, Людо не должен звонить матери каждые два часа: во-первых, это будет ее раздражать; во-вторых, у него закончится телефонная карточка; в-третьих, она так заставила его страдать в детстве, что теперь ему не стоило за ней бегать. Да, она знала превосходный крем для людей, слишком часто моющих руки — это такая же распространенная мания, как не мыть руки вовсе. Нет, она никогда не занималась куннилингусом, но не думает, что это более отвратительно, чем фелляция.

Вдруг я почувствовала себя слишком хорошо в этом ареопаге живописных персонажей. Я смутно понимала, что это с ними я должна жить, а не с исландкой, потерявшей все от манекенщицы и превратившейся в организованную, сварливую, непримиримую мать семейства. Детям нужно ложиться спать в такое-то время, а не в другое. Питание должно быть регулярным и правильным. Исландка все время звонила педиатру. Она уволила психолога из Бонди, так как я имела неосторожность признаться, — в постели, естественно, — что прошлым летом как-то в порыве слабости и отчаяния переспала с ним. Мне внезапно захотелось остаться с моей сестрой и другими обитателями психиатрического отделения, а не продолжать свою трудную жизнь Брабана. Синеситта с одного взгляда поняла, что со мной происходит. Она встала и толкнула меня к выходу из госпиталя. Я сопротивлялась, еле волоча ноги. Может быть, здесь, вертелось в моей голове, я наконец открою, кто я: женщина или мужчина, живое существо или мертвое, воспоминание или призрак. Синеситта вышла со мной на улицу и втолкнула в машину, как втыкают гвоздь в стену. Она захлопнула мою дверцу и сделала знак отчаливать. Я опустила стекло.