Мулуд Маммери - Избранное

Но к песням стольких сирен мы остались глухи. Им не удавалось поймать наши ускользавшие взгляды, а если иногда это и случалось, они ловили в них лишь отблески ненависти. Тогда они разочаровались, почувствовали себя покинутыми, чуть ли не преданными. Решили, что мы неблагодарны, и, раз мы оказались нечувствительны к чарам, им не оставалось ничего иного, как прибегнуть к другому способу.

Вот уже три года за нами охотятся, бросают нас в тюрьмы, избивают, пытают со всякими там приправами, убивают всевозможными способами, чтобы мы подчинились… доводам разума или силы. Обольстить или уничтожить, обмануть или наказать — с тех пор как мир стал миром, всякая власть увязала в смоле этой дилеммы и никто не мог избежать ее; и только два средства были на выбор: опиум или дубинка.

Если делать революцию по-настоящему, следовало бы перестрелять всех интеллигентов, во всяком случае тех, кто не пожелает повиноваться без лишних рассуждений, когда это понадобится. Твой анализ — это абстракция, дым. Колониализм всегда — и в этом его суть — укрощает. Если же при этом он еще и на флейте играет, так это дополнительно и для того лишь, чтобы придать дубинке большую эффективность. Но обмануть он не может никого, кроме сторонних созерцателей драмы; что же до самих ее жертв, то они на собственной шкуре почувствуют, что это такое.

Он посмотрел на часы.

— Пять часов? Боже, мне еще надо проверить шестьдесят три письменные работы.

— Тебе бы нужно сменить профессию.

Рамдан откашлялся и исчез в дверях так же, как появился. Он разрывался между проверкой письменных работ своих учеников и изнурительной работой в подпольной организации ФНО [29] Фронт национального освобождения. , у него никогда не было времени.

Пять часов? Доктор Башир Лазрак не спешил. Клод придет не раньше чем через час.

Он закутался в халат из японского шелка, на котором между деревьями с тонкой листвой порхали пылающие птицы. Остановился перед зеркалом шкафа.

Он больше нравился себе в профиль, чем в фас. «Грек, молодой грек, эфеб! В конце концов, ведь они тоже были жителями Средиземноморья, как мы». Он поправился: «Как я». Он внимательно вглядывался в свое лицо: безупречные зубы, правда, несколько заплывшие черты — эта распроклятая дорогостоящая прислуга! Но ведь нельзя же все-таки есть по-свински. Он будет заниматься спортом каждое утро. Решено! Утренняя зарядка по радио. Раз: руки вдоль корпуса, ноги вместе, голова приподнята. Два: развести руки в стороны. Три… Вот бы посмеялись его приятели, если б узнали. Но они никогда не узнают. И потом, слишком большой живот, тридцать лет, он ведь еще молодой. Рамдан говорит, что старость — это когда прошлое, пусть даже ничтожное, так давит на настоящее, что душит, связывает… и когда морщины в уголках глаз.

Половина шестого! Клод будет здесь через полчаса. С последним ударом швейцарских стенных часов, что висят на кухне, она тихонько стукнет один раз и привычным мягким движением откроет застекленную дверь, которую боится разбить. Она скажет: «Здравствуй, мой цветочек». Это было вульгарно. «Цветочки», «кисы», «голубки» — вся эта сентиментальная флора и фауна раздражала его. Ему бы очень хотелось сказать об этом Клод. Но он не решался, потому что Клод была француженкой, французский язык был ее родным языком (а значит, ей лучше было знать, как с ним обращаться), к тому же она была очень щепетильна по этой части. «Да нет же, киса, не „я про это помню“, а „я это помню“. Уж если ты врач, то должен следить за своим языком». Святая простота! Ей и в голову не приходило, что «киса» был алжирским врачом, который выучил французский язык, потому что ведь нужно же как-то жить. Выучил? Нет, он силой завоевал его, но слова, подобно стетоскопу или скальпелю, были для него всего лишь инструментами. Для нее же, напротив (это-то больше всего и раздражало его), слова, обороты, выражения (она любила повторять: это подходящее или это неподходящее выражение) были чем-то вроде искусно приготовленных блюд, цвета платья или тембра голоса — они обладали запахом, оттенком, звучанием. Иногда же они просто ничем другим и не обладали. Лишь бы это было хорошо сказано, а о том, правильно ли это по существу, она мало заботилась. Если выражение было красивым или остроумным (она говорила «хитроумным»), оно могло отражать только истину, иначе… тем хуже для истины!

Часы тонко отзвонили три четверти. Пора было приготовиться. Приготовиться — это значило прежде всего все разбросать. Он терпеть не мог беспорядка, но Клод считала, что это составляло неотъемлемую часть понятия «врач» — в такой же степени, как обширные познания, умение поставить правильный диагноз и костюмы из хорошего английского сукна. Итак, Башир забросил на радиатор отопления носок, который вместе с другим благоразумно покоился в ботинке, разбросал книги, положив на ночной столик одну из них — полицейский роман «Карты на стол», загнул страницу, как будто читал книгу (он ее не читал, он никогда не читал полицейских романов, но, по мнению Клод, врач должен читать полицейские романы, книги, предназначенные для путешествий, — немного легкомысленное чтиво, но в меру, ибо дальше уже начиналась порнография). Он тряхнул письменный стол, чтобы создать беспорядок, бросил в пепельницу позолоченную запонку… Это все было совсем не трудно.