Мулуд Маммери - Избранное

— Ничего… говорю, что ты спишь и видишь, вероятно, приятные сны.

— Да, я малость вздремнул, — пробурчал Акли и перевернулся на другой бок.

Давда неторопливо встала и задула лампу. Обгорелый край фитиля с шипением погрузился в масло, Давду обступила темнота.

Кто-то громко заколотил в ворота. Бенито завыл, начал скрестись, чтобы его впустили, потом опять принялся скулить и завывать. Давда хотела было отворить, но сдержалась; и так, в нарядном платье, надушенная, широко раскрыв глаза в темноте и сплетя на затылке пальцы, она тщетно ждала, когда в тяжелые ворота стукнет ивовая трость; так она просидела до зари, слушая жалобный вой Бенито и стенания своего раненого сердца.

Мы с Менашем спали до того крепко, что не слышали прихода шейха и проснулись, только когда он с высоты минарета стал призывать правоверных к утренней молитве.

Мы рассчитывали в тот вечер еще раз спуститься на гумно, но из этого ничего не вышло, потому что после волнений предыдущей ночи Мух плохо себя чувствовал и целый день не вставал с постели. У меня самого было множество дел; об этом можно судить по тому, что листки моей записной книжки, обычно пустые, в тот последний месяц были испещрены заметками.

« 6 декабря.Сегодня, видимо по наущению отца, шейх сказал мне, что, так как я уезжаю и одному богу известно, на какой срок (а шейх, вероятно, подумал: быть может, навсегда), мне надлежит отослать Аази и немедленно жениться на другой. Я отказался. Между тем у нас в горах так поступают многие, и никто их за это не осуждает.

Шейх сказал, что он уже переговорил по этому поводу с Тамазузт и что Аази не возражает.

Аази не возражает? Неужели в сердцах наших милых спутниц жизни может быть столько лицемерия? Неужели я так долго, так упорно заблуждался?

А впрочем, как знать? Аази ничего не сказала мне о своем разговоре с шейхом, быть может, именно оттого, что она не возражает. К тому же легко себе представить ход ее мыслей: поскольку довольно вероятно, что я стану добычей ворон в каком-нибудь уголке Франции или Германии, ей нужно теперь же постараться найти себе другого мужа. И я полагаю, что для всех наших жен, которым тело дороже души, предпочтительнее иметь мужем живого грузчика, чем мертвого героя.

Менаш был прав, когда говорил… (Далее следует неразборчиво написанное по-берберски медицинское определение женщины, не делающее чести слабому полу.)

7 декабря.В долине свирепствует эпидемия тифа. До сих пор она щадила нас, а теперь подбирается и к горам. В Аурире уже отмечено шесть случаев. Как будто недостаточно войны!

Давда убедила Акли, что надо бежать от опасности, пока есть время, и, несмотря на большой риск, несмотря на то что дорога отнюдь не безопасна, завтра они уезжают в Айн-Бейду.

Давда любит похваляться, что обуздала Акли. Не только обуздала — она его связала по рукам и ногам.

9 декабря.Вчера утром Акли уехал в своем „плимуте“. Менаш провел всю ночь с ватагой, но Муха, по его словам, с ними не было. У нашего пастуха лихорадка. Только бы не тиф!

Шейх настаивает. Он ходил к Латмас, и Латмас одобряет развод. Подумать только! Какова дочь, такова и мать: старуха, вероятно, уже видит меня мертвым и не чает, как избавиться от меня. Шейх сказал также, что, если я не расстанусь с женой, отец умрет от горя.

Как бы то ни было, Аази старается убедить меня в своей любви, старается усыпить мои подозрения или вновь оживить угасшую нежность. Она то и дело заводит разговор о Секуре. Вот уже два месяца, как Ку родила пятого ребенка, и Аази считает, что теперь, в отсутствии Акли, Ибрагиму должен помогать не кто иной, как я. Что ей за дело?»

А Секура все так же бедствовала. За несколько недель до родов она сказала Ибрагиму:

— Я поживу немного у отца и возьму с собой детей. Я давно с ним не виделась, да и маме надо помочь по хозяйству. Твоя мать позаботится о доме.

Секура говорила неправду. Она собиралась уйти для того, чтобы избавить мужа от лишних ртов. Ибрагим понимал это; Секура видела, что он понимает, как и Ибрагиму было ясно, что она понимает. Так было всегда. С тех пор как они жили вместе, с тех пор как делились редкими радостями и куда более частыми невзгодами, ни одна, даже самая сокровенная, мысль одного не ускользала от другого. Но порою они все же старались обмануть друг друга, хоть и поступали так только для виду, ибо отчетливо знали, что обман не удастся.

Ибрагим остался один с матерью: двоих прокормить легче, да к тому же мать, как человек пожилой, довольствовалась малым. Но в дело впутался сатана. Ибрагим знал, что у Идира под хорошеньким белым бурнусом, который ему выткала Секура, одни лохмотья. Надо было всем купить гандуры, и Ибрагим истратил на них все, что скопил в отсутствие жены.