Мулуд Маммери - Избранное

Мурад сунул письмо в карман. Он постоял в раздумье, потом, вместо того чтобы подняться по лестнице, направился к выходу.

— Вы снова уходите? Что-нибудь забыли? — спросил консьерж.

— Я забыл напиться, — сказал Мурад.

Консьерж смотрел ему вслед, неодобрительно качая головой.

Мурад остановил такси и велел отвезти себя к Кристине. Она была дома одна.

— Я как раз набирала твой номер. Мне только что звонила Амалия. Она сейчас в редакции. Она оставила тебе записку, но боится, что ты не заедешь домой. Она просит извинить ее за сегодняшний вечер.

— Я знаю. У тебя есть виски?

— О! Так это, значит, серьезно. Из-за несостоявшегося свидания? Поздравляю тебя. Ты еще молод. Но ты ничего не рассказал мне про Тассили!

— Все сказано в путеводителе, только, разумеется, в лучшем изложении.

— Все, кроме главного… вероятно?

— О главном не расскажешь.

— Тем хуже. Стало быть, мне не узнать, почему у тебя такой вид.

— Это моя последняя ночь здесь.

— И ты собирался провести ее с иностранкой?

— А разве Зеральда не в Алжире?

— Возьми меня с собой, — сказала Кристина.

— Ты не захочешь.

— Тебе не нравятся эрзацы?

— Думаю, что тебе не понравится роль дублера.

Мурад встал, пошатываясь.

— Куда ты?

— В «Тамтам».

— Может быть, тебе лучше зайти в редакцию…

— Это идея.

Она помогла ему спуститься с лестницы.

В «Тамтаме» почти никого не было.

— Даже Рыжего нет? — спросил Мурад.

— Днем он делает вид, что ищет работу вместе с Безработицей, — сказал Балтазар.

Мурад пил в одиночестве. Балтазар издалека поддерживал с ним беседу, но Мурад улавливал только обрывки фраз. Наконец он встал. Балтазар едва успел поддержать его, чтобы он не упал.

— Что-то ты перебрал сегодня. Неприятности?

— Завтра я покидаю вас, — сказал Мурад.

— Сегодня вечером еще зайдешь?

— Ни за что! У тебя здесь скука, а это — мука… гадюка… злюка… и… и штука.

— Да ты на ногах не стоишь! Куда же ты теперь?

— В редакцию.

— Подожди, я позову такси.

В баре по соседству с «Альже-Революсьон» собралась почти вся команда редакции. Мураду оказали шумный прием.

— Уже набрался?

— Наверное, с горя, что покидает нас.

— Так оставайся с нами.

— Неплохо для начала, — сказала Суад. — Ну что ж, Буалем, не пропадать же тебе в одиночестве.

Мурад проследил за взглядом Суад. В глубине зала Буалем сидел один, склонив голову на мрамор столика.

— Браво, старик, — сказал Мурад.

Буалем пробормотал что-то невнятное, обращаясь, по-видимому, к стакану, который держал в руках.

— И так с самого утра, — заметила Суад. — Сахара не пошла ему на пользу.

— Это от солнца, — сказал бармен, — скоро пройдет.

— Всему виной джинны Сахары.

В первый же вечер после своего возвращения Буалем поспешил на урок к учителю. Он собирался рассказать его ученикам о своей поездке и, главное, предостеречь их, ибо не оставалось сомнений в том, что тлетворный дух завладел пустыней пророков. Братья не знали этого, они успокаивали себя тем, что в городах есть, конечно, маленькая горстка людей пропащих, научившихся думать и жить на западный манер, но верили, что в глубинных районах страны народ хранит первозданную чистоту, а это, оказывается, было заблуждением. Буалем знал, какое опустошение произведет это откровение в сердцах учеников, и мучился вопросом, как лучше сообщить им об этом. Но разве верующий выбирает форму джихада, который ему выпадает? Жестокость тоже может послужить во славу творца.

Едва переступив порог, он сразу почувствовал устремленные на него горящие взгляды учеников. Начал он с привычных формул:

— Хвала аллаху, господу миров!

— Хвала ему, — вторили ученики.

— Молю его о помощи против злокозненного дьявола…

Ученики несколько раз испросили прощения у творца.

— Слава ему, — продолжал Буалем, — есть еще края, где чтут его святое имя, где люди готовы жить для него и умереть за него, где властвует дух джихада.

Буалем и сам не знал, почему сказал такие слова, ведь готовился он совсем к иному. Может быть, просто по привычке, а может быть, потому, что другие слова были бы недоступны пониманию учеников? Он произносил фразы одну за другой, словно под диктовку. Его увлекала их властная и сладостная музыка. Величавость слов вызвала в памяти поэтические строки, которые, мнилось ему, были забыты. Чудесные видения породило его воображение, он описывал их так, словно все это происходило у него на глазах. Под конец, увлеченный красочными образами, возникшими из тьмы, он громовым голосом принялся скандировать стихи Корана, словно желая запечатлеть их золотыми буквами на челе ночи.