Мулуд Маммери - Избранное

Говорили они все сразу. А Баширу хотелось остаться одному хотя бы на пять минут, чтобы прийти в себя, подготовиться. Комиссар сказал: «У вас впереди целая ночь для размышлений». А потом его отвели к пар а — видно, чтоб ему лучше думалось.

После того как они выжали из своего нового товарища по несчастью все, что могли, каждый вернулся на свой клочок соломы. Рухнул в свой угол и Башир. Он прислонился к стене, закрыл глаза, и все, что произошло сегодня, вновь ожило, мелькая перед ним, как кадры киноленты.

— О-ля-ля! — воскликнул лейтенант, когда к нему ввели Башира. — Мсье собрался на бал?

Он посадил его в джип рядом с собой.

Его-то и звали Бешеный. Не то чтобы он был злее других. Нет. Только ему, Бешеному, его работа доставляла удовольствие. Ему подавай настоящих феллага, таких, что сопротивляются. Начальство души в нем не чаяло, полагая, что усердствует он со своими «клиентами» исключительно ради того, чтобы вытянуть из них побольше сведений. Так-то оно так. Только это не самое главное. Главное — спортивная сторона дела, упоение, которое он испытывал, когда давил на человека, стараясь сломить его волю. Это было похоже на ощущение, которое ясным летним днем испытывает водитель за рулем спортивного автомобиля, выжимая из него предельную скорость на хорошей прямой дороге. Главное — сладострастное желание наблюдать, как человек страдает, а ведь каждый из них страдает по-своему. У него просто дух захватывало, когда его «клиент» вдруг отказывался исповедоваться, а потом начинал тянуть время, обещая все сказать, и опять упрямо молчал. А какой восторг видеть долгое, упорное сопротивление феллага, апофеозом которого и был тот самый последний эпизод, означавший конец комедии, конец его собственному наслаждению, конец феллага! Все это доставляло Бешеному истинное счастье. В такие минуты он великодушно прощал остальным людям на земле, то есть всем, кто не был, подобно ему, французским парашютистом, прощал их трусость и никчемность за то, что они были в состоянии хоть изредка производить на свет божий таких, как он, выдающихся и могучих индивидуумов, надменных аристократов, столь редких в наше время общечеловеческого маразма.

Баширу не стоило никакого труда разгадать сущность Бешеного после первых же его слов. Приняв живейшее участие в беседе, Башир старался заставить разговориться офицера, чтобы составить о нем мнение и избрать в соответствии с этим наилучший способ самозащиты. Не прошло и пяти минут после начала допроса, как Башир уже начал читать Бешеному длинную лекцию, в которой было все: и христианская цивилизация, и ООН, и оборона Запада, и французский писатель Шарль Моррас, и традиционная французская галантность. Он видел, как на розовой физиономии Бешеного ироническую улыбку быстро сменила гримаса презрения, а потом и горестное выражение полного непонимания того, что говорил Башир. В довершение всего Башир называл его, как принято во французской армии, «мой лейтенант». Бешеный пулей выскочил из комнаты. Башир услышал, как он орал перед дверью:

— Эй! Сержант, вы здесь?.. Откуда вы выкопали этого филолога?.. Это же баба… Он небось захнычет после первой же затрещины, а после второй будет мне тут романы сочинять… Пора запомнить, сержант, что я терпеть не могу таких слизняков… А этот к тому же еще и в школу ходил… Травит черт знает что… Толкует мне про Орлеанскую девственницу… Дерьмо собачье!.. Убрать его отсюда, он мне надоел. Передай его штатским, лучше всего в ДСТ [62] ДСТ (Direction de Sécurité du Territore) — Управление территориальной безопасности. … они там только на это и годятся.

В ДСТ Башир целый день провел в кабинете комиссара. С обеих сторон сидели полицейские. Смуглый охранник, наверно араб, тот, что сидел слева от него, не переставая шаркал по полу подошвами своих башмаков. Другой же, справа, тоже смуглый, но похожий скорее на испанца, сидел, прислонившись к спинке стула. Комиссар был сух, элегантен и вежлив. Он начал с того, что высказал общие соображения относительно бедствий нашего времени, блюдя пропорцию между хулой и похвалой. «Ну кто из нас, скажите на милость, не совершал ошибок? Увы, мы всего-навсего люди! Кто может похвастаться своей безупречностью? Лишь упорствовать в заблуждении преступно. Как вы думаете, доктор, не хватит ли с нас этих четырех лет ничем не оправданной войны, войны отвратительной, как все гражданские войны? Согласитесь, что пора наконец кончать этот цирк, ох, пора! Но кто может это сделать? Вот вопрос».