Герман Брох - Избранное

— Нет, — сказала она односложно, — это новый сад.

Ответ был окончательным, изменить ничего было нельзя, поэтому он только осведомился:

— А этот стебелек фуксии?

Она приветливо ответила:

— Он служит нам солнечными часами: когда его тень падает на трещинки пола, которые дедушка пометил красной чертой, тогда полдень, там есть также пометки для более ранних и более поздних часов. Очень остроумно, — и с доверительным кокетством добавила: — Правда, господин Андреас?

Тут она заметила, что на плитках пола остался мокрый круг от ведра, быстро пошла на кухню и принесла серую тряпку, встала на колени и стала подтирать пол. Он снова подумал о матросах, драющих палубу, правда совсем мимоходом, потому что она стояла на четвереньках, как животное, которое хочет покормить своих детенышей, — открылись ее груди, тоненькая цепочка медальона с эмалевой фотографией белобородого старика болталась между ними, а их светлая, гладкая и нежная кожа с просвечивающими голубыми жилками была того золотистого оттенка, какой бывает у блондинок. Но хоть она и не замечала его разглядывания, он сделал вид, что смотрит совсем не на нее, а на знаки на полу, и сказал:

— Если я правильно понимаю, сейчас уже второй час. У меня дела.

Она быстро встала и казалась немного смущенной.

— Вы уже уходите? Мне ведь надо было вас угостить… или, может быть, вы хотели отдохнуть. Дедушке не понравится, если я вас так отпущу.

Он поблагодарил. Он хотел бы попросить только глоток воды и показал на водопроводный кран, который нельзя было открыть без ключа и который был снабжен призывом экономить воду.

— Здесь, на верхних этажах, вода плохая, — сказала она, — теплая.

Снова разочарование, но и это разочарование было так разбавлено воздухом, стало таким легким благодаря воздуху, продувавшему сейчас коридор из всех открытых окон все сильнее и ощутимее, так растекалось в пространстве, которое втекало в окна со стороны гор и снова вытекало назад, подхватывая своим дыханием и того, кто дышал, что даже жажда прошла, как будто она появилась слишком рано, как будто еще не было права на жажду. И когда Мелитта вскоре вернулась с ключом и с кружкой — это была пивная кружка — и, открыв кран, стала спускать шипящую струю воды, чтобы она немного охладилась, он удержал ее, указав на табличку, сделал только несколько глотков, да и то лишь чтобы ее не обидеть. Но когда уже хотел проститься, он снова чуть заколебался, может быть, потому, что груз разочарований все же стал весомым, а может быть, потому, что он все-таки чего-то ждал. Ему хотелось еще раз попросить разрешения подняться наверх, но это выглядело бы так, словно он не поверил ее словам, поэтому он только сказал:

— Я не люблю возвращаться той же дорогой.

Она подумала секунду, а потом ответила:

— Придется вам, господин Андреас, спуститься на второй этаж или, вернее, на лестничную площадку между первым и вторым этажами. А там попытайтесь позвонить в дверь напротив лестницы. Насколько я помню, это номер девять. Если вам откроют, вы попадете в магазин господина Целльхофера, торгующего кожей, а оттуда легко выберетесь на улицу. Я знаю это, потому что дедушка покупает там кожу для обуви и часто мне говорит, как ему удобно пользоваться этим ходом, вместо того чтобы идти скучным путем по переулку.

— Я вам очень благодарен, Мелитта, — сказал он, и то, что он назвал ее по имени, было и благодарностью, и бегством одновременно — ведь он уже стоял на ступенях лестницы и, не оборачиваясь больше, так, будто его что-то гнало, понесся большими прыжками вниз, замечая, однако, в некоторых местах на старой стене непристойные рисунки, сделанные будто бы детской рукой. Но это только ускоряло его бег. Уже сгущались тени, а ему нужно было попасть в свою контору.

Он несся по лестнице сломя голову и чуть не проскочил мимо второго этажа, ему даже пришлось, когда он заметил это, уцепиться за перила, чтобы остановиться и оглядеть ряд дверей. Да, напротив лестницы действительно находилась дверь под номером 9, и он позвонил. Звонить пришлось долго, пока не послышались шаги. Кто-то, очевидно, из прислуги высунул голову в дверь и спросил:

— Почему вы с черного хода? Вы из этого дома?

— Да, — соврал Андреас, хотя это даже и не было ложью в полном смысле слова, — мы обычно покупаем у вас кожу для обуви.

Ему открыли и дали войти. Тут Андреас увидел устройство квартиры, в какой жила наверху Мелитта, потому что квартиры в доме, как это часто бывает, на всех этажах были одинаковы. Первое помещение, в которое он вошел, соответствовало кухне, затем он попал в следующее, как и кухня выходившее в коридор, потом, свернув направо, — в две большие, вытянутые вглубь комнаты; их окна выходили в другой двор, а может быть, на улицу — определить было невозможно, потому что ставни были закрыты, всюду было темно и стоял едкий, противный запах дубильных веществ. Даже трудно было себе представить, что подобные комнаты у Мелитты наверху, наверное, были светлы и полны воздуха. Правда, воспоминание об этом сразу померкло — ведь здесь все без малейшего просвета было увешано высушенными шкурами и кожами в таком количестве, что Тускло-желтые лампочки, которые, по правде говоря, давно уже пора было сменить, почти совсем закрыты были товаром. Они вышли в узкий проход, на стене которого неумелой рукой было написано «выключайте свет», и попали в новое помещение, тоже увешанное кожами.