Герман Брох - Избранное

Если подняться вверх по улице до самого высокого места, то тут выравнивается наклонная линия цоколей, тут линия цоколей и ряды окон успокаивающе параллельны, а в некотором отдалении взору открывается замковая площадь, на которую выходит улица. И сам замок великого герцога останавливает взгляд прекрасной кулисой в стиле барокко.

Поскольку вереницу домов перерезали лишь несколько поперечных улиц, трудно было верно определить скорость приближающегося мужчины. Это было почему-то неприятно, и барышня подумала, не перейти ли ей на другую сторону. Но так как мысль была не очень четкой и даже, собственно, исчезла, едва в глаза ударило горящее солнце на той стороне, барышня осталась на своем тротуаре и только умерила шаг, словно вынуждена была — страх то был или ожидание? — двигаться навстречу идущему так же медленно, как он приближался к ней.

Может быть, мирная тишина воскресной аллеи сама по себе уже предписывала медлительность движений, даже если это был всего лишь мнимый покой, потому что высоко в небе довольно быстро плыли белые перистые облака, растянувшиеся узкими лентами, и как только такая полоса застилала солнце, наступало краткое и как бы светлое затмение дня, подобное юношеской печали, на которое, правда, никто не обращал внимания ведь никто по своей воле не позволит переменному состоянию облачности влиять на собственную жизнь, — но которое все же оставляет след в глазах и в человеческой душе как вестник более крупных космических событий.

Наверное, теперь на улице появились и другие прохожие. Однако барышня следила лишь за тем медленно приближавшимся незнакомцем, который шел, вернее, шествовал от замка; именно это шествование и создавало связь между ним и замком, между ним и привычным завершением барочной кулисы там, наверху, связь, которая пока еще необъяснима и, возможно, никогда не будет объяснена. Не то чтобы барышня предполагала узнать в приближающейся фигуре одного из бывших дипломатов или офицеров, с которыми до войны, когда она сама была еще подростком, здесь можно было встретиться часто и с неизменным, всегда желанным удовольствием. Барышня, которая хоть и выглядела еще молодо, но ценила достоинство, от подобных желаний давно отказалась, а сейчас уж у нее и вовсе не было повода их оживлять, тем более что все, связанное тогда со двором, насколько она помнила, ни в коем случае не производило впечатления степенной неспешности, скорее уж молодцеватости или по меньшей мере элегантности, а здесь, собственно, все было наоборот; но так же, как плывущие перистые облака казались частью еще невидимой стены облаков, так и чрезмерно степенное, неторопливое приближение этого человека, которого вполне можно было представить себе ну хотя бы лакейски прихрамывающим пожилым придворным, казалось излучением той степенной неспешности, которая таилась в сильно выступающем вперед фасаде замка.

Конечно, нужно быть целиком во власти города и его архитектуры, чтобы в голову приходили подобные мысли. Но если это так и если такое приходит в голову, то эти мысли создают естественную атмосферу и их просто вообще не замечаешь. Для барышни, которая с детства жила здесь, замок по многим причинам был значителен и дорог. Правда, среди этих причин архитектурные играли самую малую роль. Поэтому она не знала, чем, собственно, была разочарована, когда наконец разглядела мужчину. Дело было не в том, что он шел вовсе не так медленно, как ей казалось, важнее было, что мужчина выглядел совсем не как придворный, а скорее как плебей. Для той, кто знает себе цену и направляется в церковь замка, для той, кто не перестает сожалеть, что старый замок великих герцогов вырвали из интимной тишины наследного частного владения и отдали во власть публичной музейной доступности, что в спальни, где столетиями происходило зачатие и рождение разветвленных поколений герцогских детей; теперь всякий может войти не только в грязных сапогах, но и с грязными мыслями, ну, скажем, о спрятанных в шкафах мерзких любовниках, — словом, для дамы, считающей тайны будуара одной из важнейших основ мировой истории, все-таки, мягко говоря, неприятно, когда ее собственное внимание вдруг сосредоточивается на человеке, который всем своим существом являет противоположность подобным жизненным воззрениям. Взгляд барышни, почти удивленный — и потому, что она не хотела в это поверить, но также и потому, что сохранила с детских лет привычку смотреть на мужчин вызывающе и испытующе, не подвергая себя при этом опасности, — взгляд ее прицепился к лицу идущего ей навстречу, устремился прямо в его глаза, защищенные очками, и это был вызывающий и все-таки пустой взгляд, который, едва встретившись со взглядом другого, тотчас же расплылся, растворился в пустоте, протек сквозь лицо, в даль, простиравшуюся за ним. Правда, барышня была озадачена отчасти нерешительным, отчасти властным, а в общем-то страдающим выражением лица этого обыкновенного мужчины и на миг опоздала скрыть взгляд в безликости, но наверстала упущенное, как только ее удивление натолкнулось на удивление другого: тут взгляд ее стал привычно безглазым, и она уже прошла мимо в панцире ледяного равнодушия — дама без сучка без задоринки, чуть ли не святая.