Герман Брох - Избранное

Не обольщайтесь, люди,—
наш род неисправим.
Мы весь свой век пребудем
в хмелю, в чаду, в крови.

Мы алчем смертной кары,
милы нам плеть и кнут —
пусть татя их удары
до ребер обдерут.

Хрипя в тисках гарроты,
пусть злостный еретик
извергнет вместо рвоты
синеющий язык.

От гильотины славной
немал прогрессу прок,
и так бежит исправно
сквозь стул электроток.

Удавки из резины
скользят вдоль рей стальных,
и так висят картинно
по пять персон на них.

О, немцы все измыслят,
им стыд глаза не съест,
по чертежам расчислят
Голгофы новый крест,
подгонят по размерам
все скрепы у него,
чтоб бравым инженерам
к ним привинтить Того.

Обнажи главу и почти память жертв.
Ибо только смертник, кому небо с овчинку,
заметит колеблемую ветром травинку
меж булыжниками под виселицей.
А вы, для кого пролить кровь так просто!
Все, что от бесов, — слепо,
все недозволенное — слепо,
все призраки — слепы,
и никто не увидит прорастающую травинку,
если сам не ведает роста.
А ведь каждый
был ребенком однажды.
Никогда не славь смерть,
не славь смерть, приносимую человеком человеку,
не славь то, что постыдно.
Но имей мужество сказать: «Пошел к черту!» —
если кто-то во имя так называемых убеждений
призовет к убийству ближнего твоего; уж тогда,
воистину, лучше грабитель,
убивающий без всяких догм.
О, унизительная жажда самоунижения,
тоска по кату, голос тайного страха,
тоска всех слишком зыбких догм!
Обнажи главу, человече, и почти память жертв!
Дурное тяготеет к дурному;
призрачно-жуткие человеческие жертвы —
кто их приносит? Призраки.
Вот он, призрак, сама недозволенность:
стоит в комнате, Насвистывает,
обыватель-призрак, приученный к порядку!
Он умеет читать и писать,
он пользуется зубной щеткой,
идет к врачу, если вдруг заболел,
чтит иной раз отца и мать,
но вообще озабочен лишь самим собой
и все же он призрак.

Ах, припомните бывало,
сколько страху нагонял он,
кайзер лавочников наших!
Прочь с дороги лимузина,
допотопная берлина!
Вот он мчит, смешон и страшен,
апокалипсис с мотором,
хлам барокко, черный ворон,
горностаевый папаша.
А это ведь было только начало,
и когда тремя десятилетьями позже
нагрянул изверг и разверз глотку,
изрыгая речь, словно мерзкую слизь,
мы все онемели; иссохло Слово,
и будто навек нас лишили возможности
понимать друг друга;
на поэтов смотрели как на презренных фигляров,
что плоды превращают в увядшие розы.
Смех застрял у нас в горле, и мы увидали
маску ужаса, кладбищенский китч,
налепленный лавочнику-палачу на лицо
маска на маске, личина на мертвечине,
лик бесслезности.