Том Перротта - Маленькие дети

Последнее время Кэти почему-то часто вспоминала тот давний день, когда она впервые смутно почувствовала, что в будущем их с Тоддом пути могут пересечься. Это случилось на предпоследнем курсе колледжа, весной, на лекции по социологии американской семьи.

Конечно, проучившись в небольшом колледже уже два с половиной года, они немного знали друг друга. Встречаясь на территории кампуса, они обменивались вежливыми улыбками и иногда даже парой вымученных фраз, как люди, живущие в одном мире, но по молчаливому согласию решившие не сближаться.

По крайней мере, Кэти приняла такое решение еще на первом курсе. Она слышала восторженные отзывы об этом красавце футболисте в самый первый вечер в общежитии, когда с тремя соседками по комнате они полночи не спали и сравнивали свои впечатления от новых знакомств. Названное кем-то имя Тодда было встречено общим мечтательным вздохом.

— Господи, ты его видела?

— Кака-ая лапочка!

— Правда, он похож на модель Кельвина Кляйна? — спросила у Кэти дружелюбная девушка Эмми. — Ну, на того блондина?

Кэти только пожала плечами. В комнате она оказалась единственной, кто еще не видел великолепного и, похоже, вездесущего Тодда. Эмми задумчиво сощурилась.

— А знаешь, — она смотрела прямо на Кэти, — он должен стать твоим парнем. Вы оба — самые красивые студенты на курсе, и из вас получится отличная пара. Правда ведь? — Она оглянулась на остальных девушек.

Все согласились, и с тех пор ничего не ведающий Тодд был заочно назначен бойфрендом Кэти. «Я видела сегодня твоего Тодда», «твой Тодд ходит в нашу лабораторию» — слышала она то и дело.

Но Кэти хватило всего одного разговора на вечеринке, состоявшейся пару недель спустя, чтобы твердо решить, что Тодд никогда не станет «ее парнем». Он был действительно очень хорош собой, но показался ей тогда не столько личностью, сколько идеальным воплощением типа красавца спортсмена, переставшего пленять ее еще в школе. Она не для того поступила в колледж, чтобы и здесь тратить время на футболистов с квадратными подбородками и словом «успех», печатными буквами написанным на лбу.

Нет, Кэти уже осточертели эти самодовольные атлеты с их вечным хвастовством и подробными отчетами о вчерашнем матче. Она мечтала влюбиться в небритого бунтаря-художника или дерзкого интеллектуала, который помог бы ей по-новому открыть мир и собственную индивидуальность, о чем ее безмозглым школьным кавалерам не дано было даже мечтать.

К концу первого курса Кэти уже примерила на эту роль и джазового гитариста, и художника-абстракциониста, и вечно обкуренного фотографа, и будущего антрополога, автостопом объездившего всю Австралию. Сначала каждый из них казался по-своему интересным, но когда очарование новизны изнашивалось, Кэти всякий раз приходилось с горечью признать, что представителей богемы столь же мало интересует ее внутренний мир, как и бывших приятелей-футболистов. Они упорно не желали тратить время, обсуждая с Кэти историю искусств или культуру аборигенов. Все они хотели только одного — как можно быстрее напоить ее и затащить в постель.

Потом, в начале третьего курса, она познакомилась с Джейсоном, невысоким кудрявым пареньком, родители которого преподавали историю в Висконсинском университете. Джейсон был пламенным марксистом (редкая птица в их кампусе) и яростным борцом за социальную справедливость и к тому же мог говорить на волнующие его темы часами. Всю осень они с Кэти просиживали ночами и, поглощая бесчисленное количество растворимого кофе, спорили о политике. Их мнения почти никогда не совпадали — Джейсон считал, например, что Восточная Германия была совершенно права, построив Берлинскую стену; и что диктатура пролетариата — наиболее прогрессивный и демократичный из всех современных режимов, — но это нисколько не смущало Кэти. Главное, что он был первым интеллектуалом, который отнесся к ней как к равной, с уважением выслушивал ее мнение и совершенно серьезно пытался убедить ее в своей правоте. Он не считал их споры лишь неизбежной прелюдией перед главным событием. Для Джейсона они и были главным событием. Он никогда не флиртовал с Кэти, не пытался поцеловать и пропускал мимо ушей все более прозрачные намеки на то, что она больше не настаивает на столь уважительном отношении к ее сексуальной независимости.

Понятно, что вскоре она по уши влюбилась. Из источника интеллектуальных восторгов их бесконечные и совершенно целомудренные споры о маоизме и Сандинистской революции превратились в ежедневную эротическую пытку. В конце концов Кэти не могла больше терпеть. Однажды в пятницу, предварительно накачав Джейсона водкой, она затащила его в постель. Секс с ним оправдал все самые смелые ее ожидания — он стал физическим и эмоциональным продолжением их диалога, в котором было все: и нежность, и страсть, и шепот, и обмен пылкими взглядами. Когда все кончилось, Кэти строго уперлась пальцем ему в грудь и потребовала объяснить, какого черта он так долго тянул. Джейсон смущенно отвернулся.