Элеанор Каттон - Светила

– Безусловно, – отозвался Левенталь. – Объявление – это дело общественное, и в любом случае она дает внизу, под текстом, номер почтового ящика. Тебе достаточно наведаться на почту и просмотреть ящики, и ты обнаружишь ее имя.

– «Ее»?

– Да, ты удивишься, – подтвердил Левенталь. – Это одна из наших ночных бабочек! Угадаешь, которая?

– Лиззи? Ирландка Лиззи?

– Анна Уэдерелл.

– Анна? – переспросил Балфур.

– Ага! – расплылся в широкой улыбке Левенталь: он обладал чуткостью приобщенного к чужой тайне человека и всякий раз наслаждался от души, выступая в этой роли. – Ты бы сам ни за что не догадался, правда? Она пришла ко мне, когда с момента исчезновения мистера Стейнза еще двух дней не прошло. Я попытался убедить ее подождать какое-то время: по мне, так это чистой воды расточительство – давать объявление насчет пропажи человека, если его всего два дня как нет. Может, он просто в ущелье отправился, предположил я, или уехал вверх по взморью к реке Грей. Может, уже завтра вернется! Я ее уговариваю, а она – ни в какую. Говорит, никуда он не отбыл, он пропал. Вот так и сказала. Ровно в этих словах.

– Пропал, значит, – эхом откликнулся Балфур.

– И тем же утром бедняжка предстала перед судом, – вздохнул Левенталь. – До чего ж ей не везло весь последний год! Славная она девушка, Том, – очень, очень славная.

Балфур нахмурился: ему неприятно было слышать, как кто-то называет Анну Уэдерелл «славной девушкой».

– Даже представить себе не могу, – сказал он, помотав головой. – Вообще не представляю их вдвоем. Они ж совершенно разные, как мел и сыр.

– Как мел и сыр, – эхом подхватил Левенталь: ему нравились иноязычные идиомы. – А кто из них тогда мел? Стейнз, наверное, – раз карьеры разрабатывает!

Балфур пропустил его слова мимо ушей:

– А тебе Анна пояснила, по какой такой причине расспрашивает про Стейнза? Ну, то есть зачем…

– Да она пыталась с ним связаться, зачем бы еще? – отозвался Левенталь. – Но твой вопрос ведь не об этом, правда?

– Я всего-навсего имел в виду… – Балфур не стал доканчивать фразу.

– Чему ж тут удивляться, Том! – улыбнулся Левенталь. – Если этот парень выказал к ней хоть чуточку симпатии, хм…

– Что?

Издатель хмыкнул:

– Ну, ты должен признать: рядом с мистером Стейнзом мы с тобой довольно бесцветны.

Балфур насупился. Что значит «бесцветны»? Это Бен про седину? Седина облагораживает мужчину.

– Тогда второй вопрос, – произнес Балфур, меняя тему. – А что ты знаешь про некоего Фрэнсиса Карвера?

Левенталь изогнул брови.

– Не то чтобы много, – признался он. – Хотя историй наслушался, понятное дело. Про людей такого склада обычно чего только не рассказывают.

– Да, – подтвердил Балфур.

– Итак, что я знаю о Карвере? – размышлял вслух Левенталь, снова и снова прокручивая в уме заданный вопрос. – Ну, я знаю, что у него корни в Гонконге. Его отец был вроде как финансистом – что-то по линии оптовой торговли. Но они с отцом, по-видимому, разорвали отношения; с родительской фирмой он уже никак не связан. Сам себе хозяин. У него торговое судно. Вероятно, они с отцом разошлись после того, как он угодил на каторгу.

– Но что ты о нем думаешь? – не отступался Балфур.

– Пожалуй, мое о нем впечатление не самое положительное. Он, во-первых, сын богача и, во-вторых, бывший каторжник, но первое и второе можно с легкостью поменять местами. Я так понимаю, он воплощает в себе все худшее от обоих миров. Он головорез и бандит, и при этом себе на уме. Или, иначе говоря, он живет шикарно, но подло.

(Такое резюме характера для Бенджамина Левенталя было весьма типично: в своих мыслях он всегда старался позиционировать себя как умудренное третье лицо между противостоящими силами. Давая оценку другим, Левенталь сперва выявлял в их характере ключевое несоответствие, а потом объяснял, как именно полюса этого несоответствия можно в принципе совместить с помощью его, Левенталя. Он был обречен прозревать врожденную двойственность во всем, даже в своей собственной оценке этой двойственности, и в результате ему пришлось принять жесткий личный кодекс категорических императивов – в качестве меры защиты от того, что сам он воспринимал как мир противоречивый и изменчивый. Этот личный кодекс основывался на невозмутимости, рефлексии и высоких принципах: таково было единственное надежно закрепленное сиденье, с которого он мог наблюдать за этими бесконечными проявлениями двойственности, и Левенталь целиком и полностью на него полагался. Он бывал нестрог в отношении своего распорядка дня, податлив в бизнесе, шутил о религии, но в том, что касается своих категорических императивов, он никак не мог ошибаться – и на уступки не шел.)